Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 4: НЕ СЛОВАМИ, А ДАРАМИ

В доме у Алёны пахло по-праздничному. Не только хлебом, но и мёдом, разогретым в глиняном горшочке, и сушёной мятой, которую щедро бросили на раскалённые камни печи, чтобы аромат разогнал все будничные запахи. Стол, обычно скромный, ломился: тут и творог со сметаной и укропом, и рыжики солёные с чесночком, и каравай с оттиснутой на нём сложной витью из теста — работа рук матери Ольги, знавшей толк в обрядовой выпечке.

Сватовство было формальностью, но важной, как резной косяк у двери. Мирон пришёл не один. С ним были его подслеповатый отец Игнат и оба брата, Добрыня и Лука, вымытые, в чистых рубахах, и сосед-староста, выполнявший роль «свахи». Лица у всех были торжественно-напряжённые, но в уголках глаз Добрыни и Луки прятались весёлые искорки.

Отец Алёны, Григорий, сидел в красном углу, молчаливый и важный, как истукан. Мать Ольга суетилась, подкладывая гостям еды. Алёна же стояла у печи, опустив глаза, но не от стыда, а от сосредоточенности. Она была одета в своё лучшее платье, а косу заплела с лентой — не яркой, а тёмно-синей, цвета ночного неба. В руках она держала свёрток из чистого, отбеленного холста.

Разговор шёл неспешный, обстоятельный. Говорили о хозяйстве, о покосе, о предстоящей зиме. Говорили обо всём, кроме главного, пока наконец староста, обмакнув кусок хлеба в мёд, не произнёс:
— Ну, коли добро у нас обоюдное и речи сладкие, давай, Мирон, покажи, чем сердце невесты порадуешь.

В избе наступила тишина. Даже сестрёнки, выглядывавшие из-за занавески с палатей, замерли.

Мирон встал. Он казался ещё выше и шире в плечах в тесной горнице. Лицо его было серьёзно, но в глазах, когда он взглянул на Алёну, вспыхнул тот самый тёплый, ясный свет, который она видела у костра. Он не стал говорить высоких речей. Он взял свой берестяной туесок и извлёк из него две вещи.

Первыми были сапожки. Не грубые, деревенские, а лёгкие, удивительно изящные, с мягкими загнутыми носиками. Они были сшиты из дублённой до медовой мягкости оленьей кожи, той самой, с благородным бронзовым отливом. Швы — тонкие, почти невидимые. А по голенищам шла вышивка — не яркая, а тонким конским волосом, изображавшая бегущую волну и ветку можжевельника, символы долгой жизни и чистоты.

— Чтобы путь твой был лёгок, а стопа тверда, — сказал Мирон, и голос его прозвучал грубовато от волнения.

Затем он протянул ремень. Широкий, прочный, с массивной, но изящной пряжкой из оленьего рога. Он был прост и в то же время благородно красив.

— Чтобы держало и оберегало, — добавил он уже тише, и эти слова были уже только для неё.

В избе прошелестел одобрительный вздох. Даже суровый Григорий кивнул, оценивая качество работы и глубокий смысл даров: охотник дарил не просто вещи, а часть своего труда, своей связи с лесом, своё умение превращать добычу в красоту и защиту.

Алёна сделала шаг вперёд. Глаза её блестели, но руки не дрожали. Она развернула свой свёрток.

Первой появилась рубаха. Та самая, над которой она сидела у окна последние несколько вечеров. Белоснежный домотканый холст, но теперь он казался не простой тканью, а полотнищем, на котором расцвел волшебный сад. Алые петухи с длинными хвостами, диковинные цветы и, по подолу и обшлагам, хитрый, непрерывный узор — «бегущий олень», вышитый красной и золотой нитью. Рубаха дышала, жила. Это была не одежда, а кольчуга из любви и оберегов.

— Чтобы сила земли и неба оберегала тебя, — проговорила Алёна, и голос её звенел чисто и ясно.

А затем она достала ленту для волос. Неширокую, сплетённую из шёлковых нитей. Основной цвет был тёмно-зелёным, цветом сосновой хвои, а по нему шла вышивка золотом — солнце, обрамлённое тонкими, как паутинка, колосками.

— Чтобы мысли твои были ясны, а воля — крепка, как эта плеть, — сказала она, расправляя ленту на ладонях.

Она протянула дары. Их руки встретились на миг. В этом мгновенном прикосновении было больше слов, чем во всей предшествующей беседе.

Староста удовлетворённо хлопнул себя по коленям.

— Вот оно! Не словами, а делами говорят! Ремень да сапожки, рубаха да лента — друг к дружке приходятся, как ключ к замку. Союз будет крепкий!

Мать Ольга утирала глаза уголком фартука. Отец Григорий поднял кружку с хмельным мёдом:
— За добрые дары и за доброе слово! Будь сговор крепок!

Мирон взял рубаху, и его пальцы с неожиданной нежностью коснулись вышитого оленя. Алёна приняла сапожки, чувствуя подушечками пальцев тепло и податливость кожи. Их взгляды встретились снова, и в них уже не было ни волнения, ни торжественности. Было тихое, непреложное понимание. Они обменялись не просто подарками. Они обменялись обещаниями, вышитыми и вырезанными, сплетёнными и сшитыми. Они положили начало своему общему миру, где его сила будет оберегать её творение, а её красота — вдохновлять его на подвиги. Сватовство свершилось. Путь был выбран.

В полночь, они шли не по тропе, а напрямик, через спящий лес. Луна, почти полная, висела в чёрном, бездонном небе, заливая мир холодным, серебристым светом. Она превращала берёзы в призрачные столпы, а тени под елями — в густые, непроглядные чернильные лужи. Мирон шёл впереди с вышитой лентой, опоясывающей голову, беззвучно отводя мокрые от ночной росы ветви, чтобы они не хлестнули Алёну. Она шла за ним, закутавшись в тёплый платок, в тех самых подаренных сапожках, которые действительно делали её шаг лёгким и беззвучным на сырой хвое.

Они не сговаривались об этом. Просто после сватовства, после ухода гостей и счастливых слёз матери, их взгляды встретились в полутьме сеней, и всё было решено без слов. Некоторые обещания нельзя давать при людях. Их нужно произносить там, где слышат только деревья да звёзды.

Лесная чаща расступилась, открыв небольшую, круглую, как чаша, поляну. Посреди неё чернело озеро, столь неподвижное, что в нём, как в идеальном зеркале, отражалась вся луна целиком — огромный, холодный, немигающий глаз. А на самом берегу, склонившись над водой, стояла Она. Огромная, древняя осина. Её кора, испещрённая глубокими морщинами, казалась кожей какого-то древесного духа. Вековое древо, про которое говорили, что оно помнит ещё первые костры на этих землях. Клятвы, данные у его корней, считались нерушимыми — скреплёнными не человеческим законом, а самой силой земли.