Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 5: КРОВЬ И ЯРОСТЬ В БУРЕЛОМЕ

Лес в этот раз был иным. Не дышащим, живым существом, а замершим, настороженным, будто притаившимся. Солнце, бледное и холодное, пробивалось сквозь сплошную пелену низких, серых облаков, не давая ни тепла, ни теней. Воздух был неподвижен и звонко тих. Даже привычного перестука дятла, шелеста белки в листве не было слышно. Только хруст веток под их собственными сапогами да скупые, односложные реплики братьев нарушали гнетущее безмолвие.

— Пусто, — хрипло выдохнул Лука, скинув с плеча лук и протирая вспотевший лоб. — Как будто все звери по уговору в норы попрятались.

Добрыня, самый старший и опытный, молчал, лишь водя испытующим взглядом по оврагам и чащобам. Его скулы были напряжены.

— Не к добру такая тишь, — наконец произнёс он. — Лес затаился. Чует что-то.

Мирон шёл чуть впереди, его чутьё, обычно безошибочное, сегодня молчало. Он видел лишь старые, заветренные следы — лисьи, заячьи, но все — вчерашние, а то и вовсе позавчерашние. Земля была суха и безмолвна. В груди у него росла не тревога, а глухое раздражение. Он хотел добычи. Не из жадности, а из чувства долга. После сватовства ответственность легла на плечи ощутимее. Он должен был вернуться не с пустыми руками. Алёна, родители, вся деревня ждали от него не слов, а дела. И этот немой, вымерший лес будто насмехался над его решимостью.

Шли они уже несколько часов. От усталости во рту появился горьковатый привкус. За весь день удача улыбнулась лишь раз — старшему Добрыне, метко пустившему стрелу в мелькнувшего между коряг русака. Тот, тёплый и ещё дёргающийся, болтался теперь у Луки на поясе — жалкая добыча на троих взрослых мужиков.

— Может, назад? — нерешительно предложил Лука, поглаживая тощее брюхо зайца.

— С одним ушастым да на троих… Смеху только. — Горько усмехнулся Добрыня.

— Рано, — отрезал Мирон. Голос его прозвучал резче, чем он хотел. Он не мог вернуться так. Не мог. — Ещё пройдём до Чёрного ручья. Там лосиха с лосёнком прошлой осенью ходила.

Они пошли дальше. Тишина давила на уши. Внезапно Мирон замер, резко подняв руку. Братья мгновенно застыли. Он опустился на корточки у края небольшого болотца, поросшего ржавым мхом. В чёрной, вязкой грязи отпечатался след. Чёткий, глубокий, свежий.

— Кабан, — прошептал Мирон, и в его голосе зазвучал азарт. — Секач, судя по глубине. Крупный зверь.

Усталость как рукой сняло. В глазах у всех троих вспыхнул охотничий огонь. Один заяц — это насмешка. А вот взрослый кабан — это серьёзная добыча. Мясо, сало, шкура. Это достойная плата за день тяжёлого, безрезультатного блуждания.

Мирон провёл пальцем по краю следа, оценивая влажность грязи.

— Недавно. Час, не больше. Пошёл на север, в бурелом.
Он посмотрел на братьев. В их глазах он прочитал то же самое: усталость, голод, но и решимость. Лес, наконец, дал им шанс. Они его не упустят. Неудачный день мог ещё обернуться славной охотой.

— Тише воды, ниже травы, — скомандовал Добрыня, снова взводя тетиву своего лука.
Мирон кивнул, уже не чувствуя тяжести в ногах. Его взгляд стал острым, как у волка. Кабан был хитер, силён и опасен. Охота только начиналась, и она обещала быть трудной. Но это был вызов. И Мирон был готов его принять.

Охота на секача — это не преследование, а осада. Зверь, почуяв погоню, не бежал прочь, а, следуя своему свирепому нраву, начал петлять, заходить с подветренной стороны, пытаясь сам перейти в нападение. Он вёл их в самую чащу, в непролазный бурелом, где стволы поваленных деревьев лежали грудой, как кости исполинского скелета, а молодой подрост цеплялся за одежду, царапал руки и лица.

Воздух больше не был тих. Он был наполнен их тяжёлым дыханием, треском сучьев под ногами и низким, невидимым, но ощутимым враждебным присутствием. Запах — густой, терпкий, звериный — висел в сыром воздухе, становясь всё сильнее.

— Видел! — сдавленно выкрикнул Лука, указывая вперёд. Между чёрных стволов мелькнуло нечто массивное, тёмно-серое, как скала, поросшая мхом. Это была лишь спина, но и по ней было видно — зверь огромен.

Секач знал, что его преследуют. Он не торопился. Он выбирал место для боя.

— Осторожно, — прошипел Добрыня, разделяя их жестом. — Обходи справа, Лука. Мирон, со мной, прямо. Не подпускай ближе десяти шагов. Бросится — уйдёшь на дерево, понял?

Мирон лишь кивнул, чувствуя, как сердце бьётся не от страха, а от того сосредоточенного, холодного возбуждения, которое охватывает перед схваткой. Его пальцы обхватили древко стрелы привычным, твёрдым жестом.

Они двигались медленно, шаг за шагом, вгрызаясь в бурелом. Внезапно тишину разорвал звук — не рык, а резкий, яростный хруст. Секач, скрытый за грудой валежника, бросился не на них, а на сухой, подгнивший ствол, ломая его мощными клыками, как спичку. Это был вызов. Демонстрация силы.

— Теперь! — скомандовал Добрыня.

Они вышли на маленькую, заваленную буреломом полянку почти одновременно с трёх сторон. Кабан стоял в центре, низко опустив свою голову. Маленькие, пронзительно-злые глазки, светившиеся красноватым огоньком, метались от одного охотника к другому. Из пасти капала слюна. Он рыл копытом землю, взрыхляя мох и хвою.

Лука, самый нетерпеливый, выстрелил первым. Стрела вонзилась кабану в мощный окорок, но лишь глубже вогнала его в ярость. Зверь взревел — коротко, пронзительно, не по-звериному — и бросился именно на него. Лука отпрыгнул за дерево, и страшная голова с клыками, способными распороть лошадь, вонзилась в мягкую древесину сосны, оставив на ней глубокие, сочащиеся смолой борозды.

В этот миг выстрелили Добрыня и Мирон. Почти синхронно. Добрынина стрела вонзилась в шею, уткнувшись в кость. Стрела Мирона, выпущенная с безупречным расчётом, ушла чуть ниже, под лопатку, метя прямо в сердце. Но у кабана, даже смертельно раненого, хватает ярости на последний бросок.

Он рванул головой из дерева, смола и щепа полетели в стороны, и, забыв про Луку, понёсся на Мирона. Тот не отпрыгнул. Он знал, что зверь, несущийся с такой скоростью, не сможет резко повернуть. Мирон сделал шаг в сторону, припав на одно колено, и в последнее мгновение перед самой страшной мордой в мире выставил вперёд древко запасной стрелы, уперев его торцом в землю.