Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 6: ТАНЕЦ В СУМЕРКАХ

Сумерки сгущались стремительно, затягивая лес в синевато-серые тона. Тащить тушу секача впотьмах было самоубийством. Решение пришло само собой — разбить лагерь здесь же, у края бурелома, где бил холодный, чистый ключ.

Работа закипела молчаливая и слаженная. Добрыня и Лука занялись кабаном — нелегкое дело свежевать и разделывать такую тушу в полевых условиях. Мирон, движимый внутренней потребностью, сначала совершил свой обряд. Он отошел чуть в сторону, к корням огромной ели, высыпал на землю последнюю щепотку припасённых зёрен и трав и прошептал благодарность Велесу за опасную, но честную добычу. Затем принялся за лагерь: наломал хворосту для костра, разровнял площадку от шишек и камней, развесил на низкой ветке промокшие от пота плащи.

Вскоре над поляной заплясали языки костра, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стволы деревьев и грубую морду кабана, лежащую неподалёку. Запах жареного мяса — не кабанятины, её готовить долго, а того самого зайца, нанизанного на прут, — смешался с запахом дыма и вечерней сырости. Усталость, сдержанная азартом охоты, накрыла их тяжёлой, тёплой волной. Братья сидели, молча пережёвывая жёсткое, но доброе мясо, наслаждаясь редким моментом покоя после напряжённого дня.

Мирон, чувствуя, как пот и пыль склеили его волосы, откинулся на свёрнутый плащ. Он потянулся к голове и развязал вышитую ленту — тот самый поясок, подарок Алёны. Зелёный шёлк с золотым солнцем теперь пропах дымом и лесом. Он бережно разгладил его пальцами, и в памяти всплыло её лицо в лунном свете у старой осины. Улыбка тронула его усталые губы. Этот простой кусочек ткани был ему дороже любой добычи. Он положил ленту рядом с собой, на сухой валежник.

Именно в этот миг, когда его защита — и физическая, и душевная — была снята, из темноты меж деревьев вышла Она.

Сначала это была лишь тень, отделившаяся от других теней. Потом тень обрела форму. Это была лань. Совершенно чёрная, от кончиков маленьких, острых копыт до бархатной морды. Её шерсть не просто поглощала свет костра — она, казалось, излучала собственный, глубокий, сияющий мрак. Она была невероятно стройна, ноги — длинные и изящные, шея — гордая. И глаза… Огромные, влажные, тёмные, как две глубинные лесные лужицы, в которых отражались звёзды. В них не было ни страха, ни дикости. Было спокойное, почти разумное любопытство.

Лука замер с куском мяса на полпути ко рту. Добрыня медленно положил свою порцию, его рука потянулась к луку, лежащему рядом.

— Стой, — тихо, но властно сказал Мирон, не отрывая глаз от животного. — Не тронь.

— Но… такая дичь… — начал было Лука.

— Мы не голодны. Добычи у нас с лихвой, — отрезал Мирон.

Его охотничий инстинкт молчал. Вместо него говорило что-то иное — восхищение перед этой естественной красотой. И древнее правило: не брать у леса больше, чем нужно. Особенно то, что само выходит к твоему огню. Это могла быть проделка лешего, наваждение.

Лань, словно понимая, что ей не грозит опасность, сделала несколько неслышных шагов вперёд. Она подошла так близко, что они могли видеть, как дрожат её тонкие ноздри, улавливая запахи. Она склонила изящную голову и… принялась жевать мох у самого края их площадки, будто была ручной.

— Глянь-ка, — прошептал Добрыня, забыв про лук. — И не боится. Красивая какая… Идеальная.

— Как из черного хрусталя выточена, — согласился Лука, и в его голосе звучал чистый восторг.

Мирон наблюдал. Красота лани была гипнотической, не от мира сего. Она нарушала все законы леса. И в этой нарушенности была опасность, но и неотразимое очарование. Он медленно протянул руку, не чтобы схватить, а ладонью вверх, с крошечным кусочком хлеба, оставшимся от скудного дорожного пайка.

Чёрная лань секунду смотрела на его руку своими бездонными глазами, потом плавно подошла и, мягко касаясь прохладными, бархатистыми губами, взяла угощение с его ладони. Её дыхание было тёплым и влажным. Это был момент странной, почти мистической связи между охотником и диким зверем.

Затем её взгляд упал на зелёную ленту, лежащую на валежнике. Казалось, её привлекло золотое шитье, мерцавшее от огня. Она снова наклонилась, на этот раз к ленте, и нежно, почти игриво, взяла её край в зубы.

— Эй, нет! — воскликнул Мирон, инстинктивно рванувшись вперёд. Это был не просто кусок ткани. Это был его обег, его память, его связь с Алёной.

Лань отпрыгнула с грациозной лёгкостью, удерживая ленту во рту. Она стояла в нескольких шагах, её тёмные глаза смотрели на Мирона уже не с любопытством, а с каким-то понимающим, почти насмешливым блеском. Она не убегала. Она приглашала.

Первым движением Мирона был резкий бросок вперёд, чтобы вырвать ленту. Но лань отпрыгнула назад одним лёгким, пружинистым движением, оставаясь в трёх шагах от него. Она не убегала. Она стояла, перебирая копытцами, и её чёрные, бездонные глаза, казалось, предлагали: догони, если сможешь.

— Мирон, да брось! — крикнул Добрыня, уже поднимаясь с места, его голос был полон тревоги, а не раздражения. — Тряпка ей нужна — пусть берёт! Что ты делаешь?!

— Не тряпка! — сквозь зубы процедил Мирон, не отрывая взгляда от сверкающего в пасти у лани золотого узора.

Каждый стежок на той ленте был сделан рукой Алёны. Каждый завиток солнца — её мыслью о нём. Он не мог это потерять. Не мог позволить, чтобы этот священный для него символ пропал в лесной чащобе или был изжеван диким зверем. Это было бы предательством. Осквернением самой их клятвы.

Он сделал ещё шаг, медленный, осторожный, протягивая руку.

— Отдай, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это не твоё.

Лань в ответ лишь слегка встряхнула головой, и лента развилась в воздухе, как зелёно-золотая змейка. Затем она развернулась и сделала несколько прыжков в сторону от костра, в сгущающиеся сумерки. Она остановилась на краю круга света, оглянулась. Явный вызов.

— Чёрт с ней! — рявкнул Лука. — Мы же только что с кабаном чёртовым разобрались! Сиди, ешь!

Но Мирон уже не слышал. Весь его мир сузился до двух точек: сверкающей ленты и пары угольков глаз, мерцающих в темноте. Разум, усталый и отравленный адреналином, цеплялся за простое оправдание: «Я просто верну своё. И всё». Более глубокий, тёмный инстинкт уже шептал о вызове, который нельзя было оставить без ответа.