Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 8: НАЙДЕННОЕ И ПОТЕРЯННОЕ

Первые минуты после того, как Мирон растворился во тьме, Добрыня и Лука сидели у костра в гробовом молчании. Крик застрял где-то в горле, сменившись тупым, леденящим неверием.

— Дурак… Глупый, упрямый дурак! — первым вырвался из оцепенения Лука, вскочив на ноги. Его лицо, освещённое пламенем, было искажено яростью и страхом.

— Тише! — рявкнул Добрыня, но его собственная рука сжимала рукоять ножа так, что костяшки побелели. Он встал, и его взгляд, острый и жёсткий, впился в стену леса, поглотившую брата. — Бери лук. И факел. Живым или мёртвым — найдём.

Они рванули по следам, которые ещё можно было разобрать в свете самодельных сосновых факелов. Сбитая трава, обломанные ветки, отпечатки сапог в мягкой земле. След вёл вглубь, туда, где лес становился древним и неприветливым. Воздух стал гуще, холоднее, пахнущим не живой хвоей, а старой, спёртой сыростью и тленом. Их факелы выхватывали из тьмы корявые, похожие на скрюченные пальцы стволы, да чёрные провалы между ними.

— Ведёт на Высокий Камень, — хмуро пробурчал Добрыня, поднимаясь по крутому склону. С каждым шагом сердце его сжималось в ледяной ком. Он знал эти места лишь по слухам. Сюда не ходили. Места здесь считались гиблыми.

Они шли, то и дело окликая имя брата. Их голоса глухо отдавались в стволах и возвращались к ним пустым, насмешливым эхом. Никакого ответа. Только всепоглощающая, давящая тишина.

— Чего его сюда понесло? — отозвался Лука, и в его голосе сквозь знакомое братское раздражение пробивалась тревога. — Из-за тряпки по таким дебрям скакать. Алёнушка, конечно, мастерица, но…

Они вышли на узкую каменную гряду. Ветер здесь был сильнее, холодный и влажный, он выл в расщелинах, как дикий зверь. Свет факела Добрыни заплясал на камнях, и вдруг Лука, шедший впереди, замер как вкопанный.

— Брат… — его голос сорвался.

Добрыня поднял факел выше. Свет скользнул по краю обрыва, и они оба увидели. На самом краю, на крошечном выступе, где камень был отполирован ветром до зеркального блеска, лежало яркое пятно. Это была лента. Зелёная шёлковая лента с вышитым золотым солнцем, та самая, подарок Алёны. Она лежала аккуратно, почти нарядно, будто её кто-то специально там положил.

Ни слова не сказав, Добрыня опустился на корточки в двух шагах от края, осторожно, как подкрадываясь к логову зверя. Он протянул руку, не вставая, подцепил ленту кончиком ножа и передал её Луке.

Тот взял знакомую ткань, сжал в кулаке, и рука его дрогнула. Он подошёл к самому краю, заглянул вниз. Факел выхватывал из тьмы лишь первые несколько саженей отвесной скалы, покрытой мхом, а дальше — только непроглядная, чёрная пустота.

— Сорвался… — прошептал Лука, и слова его унес ветер. — Потянулся за ней… поскользнулся и…

Добрыня молча встал. Он подошёл к краю, посветил вниз, потом оглядел узкую тропинку, каменную стену. Ни следов борьбы. Ни клочьев шерсти. Ни крови. Ни обрывков одежды. Только ровный, скользкий камень и эта проклятая лента.

— Искать дальше бесполезно, — произнёс Добрыня, и в его голосе была только ледяная, всепоглощающая горечь.

Слова повисли в мёртвом воздухе. Лука посмотрел на ленту, потом на брата, и в его глазах медленно гасли последние искры надежды, сменяясь ужасом перед этой необъяснимой пустотой.

— Нет его, — наконец выдохнул Добрыня, и в его голосе была только пустота и горечь окончательного приговора.

Лука молча кивнул, его глаза были полны ужаса. Его костяшки побелели в свете факела, сжимая ленту. Смысл был ясен без слов. Ни тела, чтобы предать земле. Ни места, чтобы прийти помянуть. Только обрыв. И тишина. И ветер, который теперь будет выть здесь для них по-особенному — как по брату, чью песню он оборвал на самой высокой ноте.

— Ничего не поделаешь, — наконец выдохнул Добрыня, снимая шапку. — Не уберегли дурня. Пойдём. Надо… домой весть нести.

Они постояли ещё минуту в почтительном, горестном молчании перед чёрным провалом ночи, где, как они верили, лежал их брат. Потом развернулись и пошли назад, вниз по тропе, унося с собой груз немыслимой потери. И ленту. Зелёную ленту с золотым солнцем, которая теперь была не символом любви, а вестником необъяснимой, беззвучной гибели.

Они молча шли назад, к своему лагерю, к костру, к туше кабана — ко всем этим земным, тяжёлым свидетельствам жизни.

Путь к лагерю казался втрое длиннее. Костер их догорал, освещая мрачным оранжевым светом две вещи, оставленные Мироном: его лук, прислонённый к валежнику, и колчан со стрелами. Предметы, которые для охотника были продолжением рук. Которые он не взял с собой в погоню.

Молча, с каменными лицами, едва начало светать, они собрали лагерь. Добрыня взвалил на плечо тушу кабана — теперь не весившую для него ничего. Горе потери брата было сто крат тяжелее. Лука взял лук и колчан брата. И ленту. Он не смог заставить себя сунуть её в карман. Он держал её в руке, и холодный шёлк жег ему ладонь.

Они шли обратно через спящий лес, и их молчание было громче любых слов. Они несли с собой не просто горе, а провал. Чёрную дыру в привычном порядке вещей. Им предстояло вернуться в деревню и сказать Алёне и отцу, что Мирон погиб. Не пал в честном бою со зверем, а сорвался со скалы. Он просто… исчез. И лес не отдал им даже тела для погребения. Это был худший из возможных исходов. Смерть без могилы, без конца, вечно висящая в воздухе вопросом, на который не будет ответа. Вечная заноза в сердце, которая никогда не даст покоя живым.