Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 9: ВЕЩИЙ СОН

Сон начался не со страха, а с тихой радости.

Алёна стояла на их поляне у старой осины, но всё было залито не лунным, а каким-то внутренним, тёплым золотым светом. Мирон был здесь. Он стоял под деревом, улыбаясь ей своей редкой, светлой улыбкой, от которой морщинки лучиками расходились от глаз. Он был в своей обычной походной рубахе, но выглядел как-то особенно ясно.

— Лёнка, — позвал он, и голос его звучал так же, как в ночь обручения, — смотри, что у меня.

Он поднял руку, и в его пальцах заиграла зелёно-золотая лента — её лента, её оберег. Он перебирал шёлк, и казалось, само солнце струится сквозь его пальцы.

— Красивая, — улыбнулась она, и сердце её наполнилось такой нежностью, что стало трудно дышать.

— Твоя, — ответил он просто и стал медленно, почти ритуально, обматывать ленту вокруг своей ладони.

И тут свет изменился. Золотой оттенок помутнел, стал холодным, пепельным. Небо над поляной потемнело, но не от ночи, а от чего-то густого и непрозрачного. Лента в руках Мирона вдруг перестала быть шёлковой. Она стала похожей на струйку чёрной, тягучей воды, которая текла у него по пальцам и капала на землю. А там, где капли падали, мох не темнел от влаги — он исчезал, открывая пустоту. Абсолютную, бездонную черноту.

Улыбка сошла с лица Мирона. Он смотрел на свои руки, на эту чёрную субстанцию, с тихим удивлением, будто не понимал, что происходит. Потом поднял на Алёну взгляд. И в его глазах, всегда таких ясных, появилось смятение, а затем — нарастающий, немой ужас.

— Алёна… — прошептал он, но голос его был уже не его. Он был глухим, отдалённым, будто доносился из глубины колодца. — Алёна, держи…

Он протянул к ней руки, но чёрная жидкость уже поднималась по его рукам, к локтям, к плечам, обволакивая его, как саван. Земля под его ногами перестала быть землёй. Она стала чёрным зеркалом.

— Нет! — закричала она во сне, но не смогла пошевелиться. Ноги будто вросли в землю. — Мирон, отойди! Брось это!

Но он не мог. Он медленно, неотвратимо погружался. Сначала по щиколотки, потом по колени. Он боролся, пытался вырваться, но чёрная бездна тянула его с тихой, неумолимой силой.

— Прости… — его губы шевельнулись беззвучно. Потом он набрал воздуха и крикнул, уже отчаянно, пронзительно, голосом полным непрожитой жизни и тоски: «АЛЁНА!»

Этот крик пронзил её насквозь. Она рванулась вперёд, наконец сорвавшись с места, протянув руки… Но было поздно. Чёрная гладь сомкнулась над его головой. На мгновение на поверхности осталась лишь его рука. Потом и она скрылась в пучине.

На поляне воцарилась полная, гробовая тишина. Осина стояла чёрным безликим обелиском. На месте падения не осталось ни дыры, ни следа. Только идеально гладкая, холодная поверхность чёрного камня, в котором тускло отражалось её собственное, искажённое горем лицо.

И тогда, прямо в центре груди, она почувствовала укол. Не боль от горя. Физическое, леденящее, острое ощущение, будто тончайшую иглу из чёрного льда вогнали ей прямо в сердце и оставили там. Оно не таяло. Оно пульсировало внутри неё чужеродным, мертвенным холодом, расползаясь по жилам ледяным ужасом.

С криком, который был лишь хрипом в её собственном горле, Алёна проснулась.

Она сидела на кровати, в темноте родной горницы, сжимая руками грудь. Сердце колотилось, выбивая бешеный ритм. Рубаха насквозь промокла от холодного пота. Но тот ледяной укол — он не исчез! Он был здесь, внутри, маленькая, неподвижная точка абсолютного холода в самой глубине её существа.

За окном была ещё глубокая ночь. Тишина дома была зловещей. А в ушах всё ещё стоял тот последний, отчаянный крик: «Алёна!»

Это был не просто сон. Это было прощание. И предчувствие, поселившееся в ней ледяной занозой.

Алёна не ложилась. Стоя у слюдяного окошка, она встречала рассвет, который раздирал серый полог ночи грязно-розовыми и сизыми клочьями. В груди по-прежнему ныла та ледяная точка, будто в неё вморозили осколок звезды. Каждый скрип во дворе, каждый далёкий лай собаки заставлял её сердце бешено колотиться, а затем — безнадёжно падать, когда за калиткой оказывался не он.

Она вышивала. Без мысли, без узора. Прото водила иглой по холсту, оставляя беспорядочные стежки, лишь бы занять руки, лишь бы не слушать оглушительную тишину, в которой всё ещё звучал тот крик.

Когда на дороге показались фигуры, она узнала их сразу — широкие плечи Добрыни, сутулая походка Луки. И третья фигура, массивная, перекинутая через плечо Добрыни — добыча. Большая добыча. Но что-то было не так. Шли они не привычной размашистой походкой уставших, но довольных охотников. Они шли медленно, тяжело, будто несли на плечах не тушу животного, а каменную глыбу. И между ними не было Мирона.

Игла выскользнула из онемевших пальцев и упала на пол. Алёна не помнила, как оказалась на крыльце, как спустилась на землю, как стояла теперь, вцепившись в скрипучий столбик калитки, в одном платье, без платка, на утреннем холоде.

Соседи уже начали выходить, замечая необычное возвращение. Добрыня и Лука, не глядя ни на кого, прямо направились к дому своего отца. Их лица были землистыми, глаза впавшими, будто они не спали всю ночь.

И тут Алёна увидела. В руке у Луки, сжатой в кулак, болталась зелёная лента. Её лента. А за спиной, перекинутый через плечо рядом с колчаном, был лук Мирона. Оружие охотника без охотника.

Ледяная игла в её груди будто разрослась, пронзила всё нутро. Она сорвалась с места и побежала, не чувствуя под собой земли.

— Добрыня! Лука! — её голос прозвучал неестественно громко в утренней тишине. — Где Мирон?

Они остановились, обернулись. Увидев её, Добрыня зажмурился, будто от физической боли. Лука опустил глаза, его рука с лентой дёрнулась, пряча её за спину, но было поздно.

— Алёна… — начал Добрыня, и его голос, всегда такой уверенный, был хриплым и надтреснутым. Он не знал, как это говорить. Как выложить такую весть на хрупкие плечи девушки.

Алёна посмотрела на него, потом на Луку. Её голос прозвучал тихо, ровно, почти безжизненно:
—Где Мирон?