Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 10: ЛЕДЯНОЙ КОКОН

Алёну не вели — её почти внесли в дом. Ноги отказывались слушаться, они были ватными, чужими. Кто-то из соседок — та самая тётка Агафья — взяла её под локоть и повела, бормоча что-то утешительное, густо сдобренное вздохами и причитаниями. Но слова не долетали. Они разбивались о ту самую ледяную скорлупу, что нарастала вокруг Алёны с каждой секундой.

В горнице было душно от набившегося народа и запаха горящих в печи поленьев — люди разжигали огонь, как будто тепло могло отогреть такую беду. Алёну усадили на лавку. Кто-то сунул ей в руки глиняную кружку с горячим взваром. Она держала её, не чувствуя жара, глядя сквозь пар в одну точку на столешнице, где трещинка в дереве складывалась в узор, похожий на молнию.

Родители метались вокруг. Мать Ольга, с лицом, распухшим от слёз, пыталась обнять её, прижать к своей груди, мягкой и пахнущей хлебом, как в детстве.

— Доченька моя, золотце… Господи, за что?.. — всхлипывала она, гладя Алёну по волосам.

Но дочка не откликалась. Она сидела прямо, не отстраняясь, но и не обнимая в ответ. Её тело было здесь, тяжёлое и неподвижное. А всё остальное — ушло. Ушло туда, где в чёрной бездне тонул Мирон.

Отец, Григорий, молчал. Он стоял у печи, опираясь на неё широкой ладонью, и смотрел на дочь. Его взгляд был полон такой беспомощной муки, какой она никогда раньше у него не видела. Он, всегда бывший опорой, столбом, теперь сам был сломлен. Он пытался что-то сказать, открывал рот, но лишь хрипел и отворачивался, смахивая тыльной стороной ладони предательскую влагу с глаз.

Приходили соседи. Мужчины, хмурые, снимали шапки, кланялись в пояс родителям, что-то глухо говорили о том, что «парень был славный», «лес нынче злой», «надо бы ещё поискать…». Женщины, плача, оставляли на столе кто каравай, кто горшок с творогом — немую дань горю. Каждый пытался обратиться к Алёне, коснуться её руки, сказать слова утешения. Она ощущала эти прикосновения как удары по толстому стеклу, за которым она сидела. Она видела их лица, искажённые сочувствием, видела, как шевелятся их губы, но звуки доносились приглушённо, будто из-под воды.

Прибежали сестрёнки. Машутка и Настенька, заплаканные, с испуганными, круглыми глазами, прижались к ней с двух сторон, обняли за талию.

— Алёнушка, не плачь… — шептала Машутка, сама рыдая.

— Мирон сильный, может он ещё вернётся… — всхлипывала Настенька, веря в сказку, потому что другой правды для неё не существовало.

Алёна повернула голову, посмотрела на сестру. В её взгляде не было слёз. Была лишь пустота. Она подняла руку — ту самую руку, что вышивала для Мирона рубаху, — и медленно, будто сквозь сопротивление густой смолы, погладила Настеньку по голове. Жест был механическим, безжизненным. Девочка прижалась сильнее, но от этого прикосновения стало ещё страшнее — оно было как прикосновение призрака.

Слёз у неё не было. Внутри всё выгорело дотла в первую же минуту, оставив после себя лишь холодный, серый пепел и ту самую ледяную иглу, что сверлила грудь. Она не плакала. Она окаменела. Горе, слишком огромное, чтобы быть выплеснутым наружу, закупорилось внутри, превратив её в живую статую горя.

Она сидела так часами. Люди приходили и уходили. Сумерки сгустились за окном, в доме зажгли лучину. Мать уговаривала её хоть немного поесть, лечь, отдохнуть. Отец сидел напротив, бессильно сжимая и разжимая кулаки. Алёна лишь медленно качала головой. Еда, сон, отдых — всё это принадлежало тому, другому миру. В мире, где Мирона не стало, всё это потеряло смысл.

В её сжатом кулаке до сих пор была та самая зелёная лента. Она разжала пальцы. Вышитое золотое солнце казалось теперь не символом любви, а насмешкой. Солнце её мира закатилось. Навсегда.

И тогда, в глубокой ночи, когда в доме остались только родители да тихое посапывание сестёр за занавеской, оцепенение начало отступать. Не чтобы уступить место слезам. Нет. Чтобы открыть дорогу чему-то другому. Холодная, ясная, как лезвие ножа, мысль проросла сквозь пепел и лёд.

Он позвал её. В том сне. Он позвал её имя. И она ничего не смогла сделать.

Теперь он зовёт её из той бездны, куда упал.

И она знает, что должна сделать. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас. Пока ледяная игла в её сердце ещё не растворила в себе всё тепло, пока она ещё помнит звук его голоса и тепло его рук.

Оцепенение спало. Его место заняла тихая, неумолимая решимость.

Ночь достигла своей самой густой, непроглядной черноты. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием отца, задремавшего у печи в изнеможении, и тихим всхлипыванием матери, которая, кажется, так и не сомкнула глаз на своей кровати за занавеской.

Алёна сидела на той же лавке. Но её поза изменилась. Спина, прежде обмякшая, теперь выпрямилась. Взгляд, уставленный в темноту, приобрёл фокусировку. Ватная пелена шока окончательно спала, обнажив ландшафт её новой реальности. Он был пустынен, безрадостен и прост до ужаса.

Мирона нет.

Это был неоспоримый факт, фундамент, на котором теперь стояло всё. Не «он пропал», не «его забрал лес». Его нет. Его смех, его тёплые руки, его ясный взгляд, его будущее, их будущее — всё это обратилось в ничто. В прах. В пустоту.

И она осталась в мире, где этого нет.

Она медленно подняла руки перед лицом. Те самые руки, что вышивали для него петухов и оленей, что принимали его дары, что обнимали его под старой осиной. Они были живыми, тёплыми. Они чувствовали холод ночного воздуха, текстуру грубой ткани её платья. И в этом была чудовищная несправедленность. Он, полный жизни и силы, обратился в ничто. А она, его половина, осталась здесь. Дышать. Чувствовать. Страдать.

Боль была не огненной, а ледяной. Та самая игла в груди разрослась, превратившись в глыбу вечного льда, которая вымораживала из неё всё: страх, растерянность, даже отчаяние в его бурном, слезном проявлении. Осталась лишь холодная, кристальная ясность.

Жить в этом мире без него — не было возможности. Это не было вопросом выбора. Это был вопрос физиологии, как дышать под водой или видеть без света. Мирон был её миром. Нет его — нет мира. Просто шум, суета, чужие лица, бессмысленное движение дней, каждый из которых будет пыткой воспоминаний.