Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 11: САД КАМНЕЙ

Сознание вернулось к Мирону не резко, а медленно, как всплытие со дна глубокого, тёмного озера. Последнее, что он помнил — леденящий холод, чёрную пасть бездны и тишину. Теперь холода не было. Была прохлада. Сухая, неподвижная, как в пещере.

Он открыл глаза и сразу понял, что это не лес. И не сон.

Над ним было не небо, а свод из чёрного, отполированного до зеркального блеска камня, в котором тускло отражались какие-то сложные, геометрические узоры. Воздух был без запаха. Абсолютно. Ни земли, ни травы, ни дыма. Он лежал на чём-то твёрдом и гладком. Сев, он увидел, что это — плита из молочно-белого хрусталя, стоящая посреди… сада.

Но это был сад, который никогда не знал жизни. Деревья с тонкими, изящными стволами и безупречной листвой были вырезаны из зелёного нефрита и тёмного малахита. Цветы — застывшие всплески алебастра и горного хрусталя. Между ними струились, не падая, струи какого-то тяжёлого, жидкого серебра, застывшие навеки в причудливых дугах. Всё было прекрасно. И всё было мертво. Тишина стояла звенящая, абсолютная.

— Нравится?

Голос заставил его вздрогнуть. Он раздался не с какой-то стороны, а будто из самого воздуха — низкий, мелодичный, с лёгкой, холодной ноткой насмешки.

Мирон вскочил на ноги, приняв оборонительную стойку, но его лука не было за спиной. Руки были пусты. Перед ним, словно материализовавшись из тени одного из нефритовых деревьев, возникла Она.

Она была высокой, почти с него ростом. Её фигура, облечённая в струящееся платье цвета ночного неба, была безупречна. Лицо — резкое, скульптурное, с высокими скулами и губами, подобными изогнутому лепестку тёмной розы. Но глаза… глаза были как две глубокие бездны: тёмные, почти лишённые зрачков, и в них плавали крошечные, холодные искорки, будто осколки далёких звёзд. Это была красота ледника — ослепительная, внушающая благоговейный ужас и смертельный холод.

— Где я? — выдавил Мирон, и его голос, грубый и живой, нарушил звенящую тишину.

— В моих владениях, — ответила Кальма, сделав лёгкий, невесомый шаг вперёд. Её взгляд изучал его с холодным любопытством коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Ты выбрал довольно… экстравагантный способ войти.

Память хлынула обратно. Лань. Утёс. Бездна.

— Ты… ты та лань. Ты заманила меня.

— Пригласила, — мягко поправила она. — Разве не ты погнался за мной?

Мирон сжал кулаки. Страх был, но его затмевала ярость и потребность понять.

— Неужели моё время пришло? Я мёртв?

Кальма слегка склонила голову набок, будто разглядывая интересную диковину.

— Время… — протянула она, и в её голосе зазвучала игривая, опасная задумчивость. — Для таких, как я, времени не существует. Пришло ли оно для тебя или нет… Разве это важно теперь, когда ты здесь? Ты в безопасности. В вечном покое.

Её уклончивость была ответом. Лёд ярости в его груди затмил страх окончательно.

— Мне не нужен твой покой! — рявкнул он, и эхо его голоса мелодично зазвенело среди каменных деревьев. — Моё время ещё не пришло! Ты украла меня! Верни меня обратно!

Брови Кальмы чуть приподнялись. Ей не часто осмеливались так дерзить. Скорее, никогда.

— Обратно? В тот мирок, где ты стареешь, болеешь, страдаешь? Где тебя в конце концов всё равно ждёт… ну, скажем так, менее элегантный уход? — Она сделала ещё шаг, и от неё пахнуло холодом, как от открытой двери в склеп. — Здесь ты можешь оставаться таким, как сейчас — сильным, красивым, молодым — вечно. Разве это не лучше?

— Нет! — отрезал Мирон, не отступая. Его взгляд встретился с её бездонным. — Там меня ждёт Алёна. Моя невеста. Я дал ей клятву. Отпусти меня.

Имя, произнесённое в этом мёртвом месте, прозвучало как вызов. Губы Кальмы дрогнули в едва заметной, обидной усмешке.

— Алёна… — она произнесла это слово, будто пробуя на вкус что-то простое и неинтересное. — И что же есть у этой… Алёны, чего нет у меня?

Он посмотрел на неё — на богиню в её искусственном, идеальном мире, и ответ пришёл сам собой, горячий и ясный, как пламя в этой ледяной пустыне:

— Всё.

Слово «всё» повисло в безвоздушном пространстве между ними, как удар хлыста. Искры в глазах Кальмы вспыхнули ярче, но не гневом — холодным, заинтересованным азартом. Игра только начиналась, и сопротивление делало добычу ценнее.

— «Всё», — повторила она, и в её голосе зазвучала сладкая, ядовитая насмешка. — Смелое заявление, смертный. Ты говоришь о простой девке с иглой и ниткой? Посмотри, что такое настоящее искусство. Искусство, которое не знает тлена.

Она плавным жестом, будто отодвигая занавес, указала рукой в сторону. Стена из чёрного обсидиана, казавшаяся сплошной, раздвинулась без звука, открывая длинную, устремлённую вдаль галерею.

— Пойдём, — сказала Кальма, и это не было предложением. Это был приказ, облечённый в шёлк.

Мирон, стиснув зубы, последовал. Каждый его шаг гулко отдавался в тишине, подчёркивая его чужеродность в этом месте. Галерея была бесконечной. И по обеим её сторонам, на невысоких постаментах из того же молочного хрусталя, стояли они. Изваяния.

Это не были грубые каменные глыбы. Это были фигуры людей — и не только — вырезанные с такой потрясающей, ледяной детализацией, что казалось, вот-вот дрогнет ресница, задрожит ноздря. Юноша с лирой, замерший в середине песни, каждый мускул на его руках был проработан. Девушка, застывшая в танце, складки её каменного одеяния будто колыхались от невидимого ветра. Воин в доспехах, лицо которого хранило отпечаток последней ярости. Даже звери — грациозные кошки, могучие медведи — всё было прекрасно, идеально и абсолютно неживо.

— Моя коллекция, — прошептала Кальма, и в её шёпоте слышалось обладание и гордость. Она остановилась у статуи девушки с лицом, полным невыразимой печали. — Видишь эту? Поэтесса. Её стихи были так же мимолётны, как дождь. Теперь же её грусть — вечна. Безупречна. Она не заплачет, не испортит выражение лица. Она — совершенство, застывшее в моменте.

Она повернулась к Мирону, её серебристый взгляд скользнул по его лицу, выискивая отклик.