Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 15: БУРНЫЕ ВОДЫ

Рассвет застал Алёну уже далеко от дома. Она шла не тропой, а напрямик, через спящий лес, оставляя за спиной последние признаки человеческого жилья — покосившийся забор, старую борть на сосне. Она не оглядывалась.

Лес поутру был тихим и сырым. Роса серебрилась на паутине, тянувшейся между еловых лап, и на жухлой траве. Птицы только начинали свою утреннюю перекличку, но их щебет казался Алёне бессмысленным шумом, доносящимся из другого мира. Единственным звуком, который имел для неё значение, был нарастающий впереди рокот — сначала тихий, как шорох, потом громче, глубже, переходя в непрерывный, могучий гул.

Это река меняла свой нрав. Вблизи деревни она была смирной, работящей, тихо катившей свои воды мимо плотов и мостков. Здесь же, в скалистом ущелье, она сбрасывала покровы. Алёна вышла из чащи на каменистый, неровный берег и замерла.

Перед ней бушевала стихия. Вода, тёмная как расплавленное железо, с бешеной яростью билась о чёрные, отполированные веками валуны, взметая в воздух облака холодной пыли и грохоча так, что дрожала земля под ногами. Пороги шли один за другим, как гневные ступени в подземное царство. Воздух был влажным, леденящим, наполненным запахом разбитой воды и мокрого камня.

Именно здесь. Именно такое место. Оно не давало шанса. Эта река забрала бы её навсегда и без остатка. Сотрёт границу между мирами так же быстро и безжалостно, как стёрла из её жизни Мирона.

Река здесь не текла — она ревела. Разбиваясь о чёрные, скользкие валуны, она вздымала гребни белой, яростной пены и с грохотом, похожим на вечный гром, неслась вниз по порогам. Воздух был наполнен водяной пылью и запахом мокрого камня, холодным и неумолимым.

Она долго стояла, смотря на бешеные струи, слушая их рёв, который заглушал все мысли, всю боль, всё, кроме одного — твёрдого, ледяного решения. Этот гул был похож на погребальный плач, который мир, наконец, готов был устроить для её горя.

Алёна стояла на берегу, смотрела на эту кипящую стихию. В груди у неё не было страха. Была лишь тихая, ледяная решимость и всепоглощающая усталость от мира, который больше не имел цвета, запаха, смысла. Мир без Мирона был ошибкой. И она собиралась эту ошибку исправить.

Медленно, будто совершая обряд, она сняла тёплый платок, потом дублёный жилет из овчины. Сняла крепкие дорожные сапоги, поставив их аккуратно рядом. Потом — простое шерстяное платье. Она сложила всё это в аккуратную стопку на сухом камне, как будто собиралась вернуться. Осталась в одной длинной нижней рубахе из грубого льна, которая моментально стала влажной от речной мокрой пыли и облепила её тело.

Она не молилась. Не прощалась. Всего, что было ей дорого, уже не было в этом мире. Она сделала шаг в воду. Ледяной укол пронзил ступни, голени, поднялся выше. Течение сразу же потянуло её, пытаясь сбить с ног. Она не сопротивлялась. Сделала ещё шаг, и ещё. Вода уже билась о её грудь, хлестала в лицо ледяными брызгами.

"Мирон...", — подумала она, и мысль была не криком, а тихим, тёплым выдохом, последним островком тепла в наступающем холоде.

Потом дна под ногами не стало. Бурлящий поток подхватил её, как щепку, и понёс вниз, в самую гущу рёва и пены. Она перевернулась, ударилась спиной о камень, но боли не почувствовала. Вода хлынула ей в рот, в нос, заполняя лёгкие ледяным огнём. Она не стала бороться. Наоборот — расслабилась, позволила течению нести себя, в последний раз ощущая его силу, как последнее объятие этого жестокого мира.

Она погружалась. Шум реки стал глухим, как гул под толщей земли. Свет померк, сменившись зеленоватой, затем тёмно-синей мглой. В ушах зазвенело. В груди, где была ледяная игла, теперь разлилось ощущение пустоты и тишины. Она закрыла глаза.

Вот и всё. Сейчас... сейчас мы встретимся. Я иду, мой любимый. Жди меня.

Последнее, что она ощутила, прежде чем сознание угасло, — не боль, а странное, почти невесомое спокойствие. И глубокий, всепоглощающий холод, который наконец-то сравнялся с холодом внутри её сердца.

Сознание вернулось к Алёне не как пробуждение, а как медленное всплытие со дна самого глубокого омута. Сначала был только холод — пронизывающий, костный, от которого стыли зубы и немело тело. Потом — звук. Не грохот реки, а её отдалённый, усталый рокот. И свет — яркий, резкий, бьющий сквозь веки.

Она ахнула, и из её горла хлынула ледяная вода. Она закашлялась, судорожно, всем телом, пытаясь выплюнуть реку, которая, казалось, заполнила её до самых краёв. Каждый вздох обжигал лёгкие холодом и болью. Она дрожала, как осиновый лист на ветру, и не могла остановить эту мелкую, неистовую дрожь.

Когда кашель немного утих, она открыла глаза. Над ней было небо — бледно-голубое, с редкими облачками. Она лежала на спине. Под ней чувствовалась не вода, а мокрый, крупный речной песок и острые камушки.

Она медленно, с невероятным усилием, повернула голову. И замерла.

Прямо перед ней, на сухом, плоском камне, лежала аккуратная стопка: её платок, жилет, платье, сапоги. Всё так, как она оставила.

Она была не просто на берегу. Она была на том же самом берегу. У тех же самых порогов, что ревели всего в двадцати шагах от неё.

Это было невозможно.

Она погрузилась в холодные, тёмные воды, позволила бурному течению унести себя, чувствовала, как жизнь покидает её. Она точно помнила это. А теперь… теперь она лежала здесь, словно только что вынырнула после неловкого падения в воду. Но она не вынырнула бы сама. Не смогла бы.

Она попыталась сесть. Мышцы не слушались, тело было тяжёлым, как из чугуна. С трудом поднявшись на локти, она огляделась ещё раз. Да, это то место. Вот тот коряжистый пень, похожий на спящую собаку. Вот та расщелина в скале. Её не унесло. Её даже не сдвинуло с места. Будто река, эта свирепая, всесокрушающая стихия, взяла её на руки, как капризного ребёнка, и бережно положила обратно на песок, сказав: «Нет, не сегодня».

Непонимание было таким же ледяным, как и вода в лёгких. Она не чувствовала облегчения. Чувствовала только глухую, безнадёжную пустоту и странное, щемящее недоумение. Почему? Разве она не была достаточно решительна? Разве река не приняла её жертву?