Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 16: ТРОПА К КРАЮ

Инстинкт жизни, заглушённый горем, но не убитый, заставил её двигаться. Сидеть на мокром песке означало замерзнуть насмерть по-настоящему, и это уже казалось не геройским уходом, а глупой, жалкой случайностью. Алёна встала, пошатываясь, будто только что родившись на свет. Мокрая рубаха тяжёлым ледяным саваном облепила тело.

Она подошла к своим вещам, взяла платок — грубый, но сухой и тёплый. Обёртывание им стало первым проблеском тепла, первой крошечной победой над всепроникающим холодом. Потом она надела жилет, и тяжёлая овчина, пахнущая домом и дымом, хоть на йоту согрела спину.

Но нужно было больше. Нужен был огонь.

Она, всё ещё дрожа, побрела к опушке леса, что начинался прямо за полосой гальки. Руки сами находили работу: сухой валежник, обломанные ветром ветки, пушистый, как борода лешего, сухой мох с сосен. Она делала всё молча, методично, будто выполняла важный, забытый ритуал. Разум её в это время пытался собрать осколки случившегося в какую-то понятную картину.

«Течение, — думала она, с силой ломая хворостину. — Оно сильное. Я вошла… оно ударило… и сразу выбросило обратно. Я, наверное, потеряла сознание от холода и удара. Показалось, что меня унесло».

Она сложила костровище меж двух камней, подальше от ветра, что гулял по речной долине. Пальцы, одеревеневшие от холода, с трудом высекли искру из огнива, но мох жадно схватил её, зачался крошечным, дрожащим огоньком. Она раздула его дыханием, подкладывала тонкие прутики, потом потолще. Огонь ожил, затрещал, заплясал оранжевыми языками.

«Да», — продолжала она мысленно рассуждать, снимая мокрую рубаху и развешивая её на воткнутую рядом рогатину. — «Всё так и было. Просто выбросило. Я не успела даже наглотаться воды как следует».

Она сама себе не верила до конца. Память хранила ощущение долгого падения в зелёную мглу, ощущение покоя и прекращения борьбы. Но разум отчаянно цеплялся за простое объяснение. Принять другое — значит признать, что случилось чудо. А какое может быть чудо в мире, где погиб Мирон? Чудеса кончились.

Она села у костра, закутавшись в платок и жилет, протянув к теплу побелевшие, окоченевшие руки. Жар начал медленно прогонять ледяную дрожь, отогревая кожу, но не дотягиваясь до внутреннего, глубокого холода, что сидел в груди с той самой ночи.

Она смотрела на огонь и на свою рубаху, от которой поднимался лёгкий пар. Всё было на месте. Она была жива. Цела. И от этого становилось невыносимо горько. Её жертва не была принята. Мир, казалось, отказывал ей даже в этом — в праве на свой финал.

Она потянулась к берестяному туеску, открыла его. Там была она. Свёрнутая в колечко, как самое ценное, лежала та самая зелёная лента. Она взяла её. Шёлк всё также казался холодным. Она сжала ленту в кулаке, прижала к груди.

— Прости, — прошептала она в пустоту, обращаясь к тому, кто уже не мог её слышать. — Я пыталась. Не получилось. Река… не взяла.

И в этот момент в её усталом сознании, отогреваемом огнём, родилась новая, простая мысль. Если река не взяла, значит, нужно найти место надёжнее. Место, откуда возврата точно не будет. Место, где оборвалась его нить.

Она посмотрела поверх деревьев, туда, где в утренней дымке угадывались серые, неприступные силуэты скал. На Высокий Камень. Туда, где нашли его ленту. Туда, где он сделал свой последний шаг.

Обсохнув и согревшись, она медленно, тщательно надела платье, сапоги, завязала платок. Костер она аккуратно засыпала песком, следя, чтобы ни одной искры не осталось. Порядок должен быть во всём, даже в конце.

Потом, не оглядываясь на ревущую, обманувшую её реку, она пошла вглубь леса. Тропинки туда не было. Но сердце, в котором всё ещё билась частичка его, знало дорогу.

Лес на подступах к утёсам был другим. Не дружелюбной чащей с тропинками, а древним, молчаливым стражем. Деревья стояли тесно, их стволы, обвитые седыми бородами лишайника, были корявыми и неласковыми. Солнечный свет пробивался скудно, ложась на землю бледными, дрожащими пятнами. Под ногами не было мягкой хвои — только скользкий от влаги мох и грудой наваленные, скрипящие под шагом, ветровальные ветки.

Алёна шла не глядя по сторонам. Её взгляд был прикован к серым скальным вершинам, мерцавшим сквозь редкий переплет ветвей. Она продиралась сквозь заросли папоротника в рост человека, обходила чёрные, затянутые ряской лесные озёрца-окна, в которых не было отражения. Воздух здесь пах прелью, сыростью и тишиной — не мирной, а выжидающей.

Постепенно земля пошла на подъём. Деревья редели, уступая место голым каменным осыпям, по которым нужно было карабкаться, хватаясь руками за холодные, шершавые выступы. Она сдирала кожу на ладонях, но не чувствовала боли. Всё её существо было сосредоточено на одной цели: дойти до того места.

Наконец чаща расступилась окончательно. Перед ней открылась узкая, как лезвие ножа, тропа, вьющаяся по самому гребню скалы. С одной стороны нависала серая, плачущая влагой каменная стена, с другой — начинался пустой, затянутый легкой дымкой провал. Ветер здесь гулял свободно, свистя в расщелинах и трепля подол её платья, будто пытаясь отговорить, оттянуть назад.

Алёна ступила на тропу. Камень под ногами был твёрдым и неровным. Она не смотрела в пропасть. Она смотрела только вперёд, на тот поворот впереди, за которым, она знала, лежала та самая площадка. Место, где нашли ленту. Место, откуда он шагнул в пустоту.

Шаг за шагом, прижимаясь к скале, она приближалась. Гул реки где-то внизу стал приглушённым, его сменил воющий в ушах ветер. Сердце её не колотилось от страха высоты — оно билось медленно и тяжело, как похоронный колокол. Вся боль, всё отчаяние, вся ледяная пустота последних дней сгустились здесь, на этом узком каменном карнизе между мирами.

И вот она обогнула выступ. Перед ней открылась небольшая, почти ровная площадка на самом краю света. Ветер здесь был особенно яростен. А в самом центре, на голом камне, не росла даже трава. Только лёгкий налёт пыли да мелких камушков, сметаемых порывами.