Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 17: ПРАВДА, СПРЯТАННАЯ ВО ТЬМЕ

Сознание вернулось не сразу. Сначала пришло ощущение тепла. Нежного, сухого тепла, струившегося по правому боку. Потом — тяжести на теле, как от доброго, толстого одеяла. Потом — запах. Дымный, древесный, с лёгкой горчинкой полыни и невероятно, до головокружения, манящий аромат варёной крупы и топлёного масла.

Алёна открыла глаза.
Над ней было не каменное небо утёса и не свод дома, а тёмный полог леса, сквозь который пробивались первые вечерние звёзды. Она лежала на груде мягких, хорошо выделанных шкур. Рядом, потрескивая и отбрасывая длинные, танцующие тени на стволы деревьев, горел костёр. А у костра, спиной к ней, сидел человек.

Он сидел неподвижно, прямо, и в его неподвижности была такая же незыблемая сила, как в корнях старого дуба. Длинные, седые волосы спадали на плечи, сливаясь с такой же седой бородой. На нём был простой холщовый балахон, а рядом — длинный, причудливо изогнутый посох.

Велеслав. Сказочник. Тот самый, что рассказывал у костра историю о любви сильнее смерти.

Мысль об этом пронзила её, как молния. Она жива. Она снова жива. Она была жива, цела, лежала у чужого костра, а в груди по-прежнему ныла та ледяная точка и пустота размером с целый мир.

Она попыталась приподняться, и шкура сползла с неё. Старец, не оборачиваясь, произнёс спокойным, низким голосом, в котором не было ни удивления, ни суеты:
— Проснулась?

Он повернулся к ней. Его лицо было изрезано морщинами, но не дряхлостью, а будто ветром и временем, как скалы. Глаза, светлые и глубокие, смотрели на неё без осуждения, но и без привычной деревенской жалости. В них был лишь спокойный, изучающий интерес.

— На-ка, вот, поешь, — сказал он, словно продолжая давно начатый разговор, и протянул ей деревянную миску. В ней дымилась густая, золотистая пшённая каша, щедро сдобренная маслом.

Только сейчас Алёна осознала, что её тело, помимо душевной муки, терзает и простая, животная нужда. Желудок её предательски и громко заурчал, отзываясь на запах. Стыд вспыхнул где-то на краю сознания, но был мгновенно сметён простой, физической необходимостью. Она молча, с благодарным кивком, приняла тёплую миску. Ложки не было. Она стала есть прямо так, зачерпывая гущу пальцами, и первый же глоток тёплой, маслянистой пищи показался ей самым вкусным на свете пиршеством. Она ела, не поднимая глаз, сосредоточившись на этом простом акте, который на миг вернул её к реальности — к теплу костра, к вкусу еды, к присутствию другого человека.

Велеслав наблюдал за ней, не торопя, не заговаривая. Он ждал, пока она насытится, пока её руки перестанут дрожать от слабости, а взгляд — метаться по сторонам в поисках несуществующей угрозы. Он давал ей время прийти в себя.

Когда миска опустела, а дрожь в теле поутихла, сменившись приятной истомой от тепла и еды, он снова заговорил. Его голос был ровным, как течение глубокой реки.

— Ну что, девица? Поведай-ка старому человеку, что же ты такое вытворяла на Высоком Камне? Лесные духи шепчут, будто птица без крыльев с него слететь пыталась.

Алёна опустила пустую миску на колени. Тепло еды и костра сковало остроту отчаяния, превратив его в тяжёлую, свинцовую ясность. Вопрос волхва не был праздным любопытством. В его ровном, спокойном голосе она услышала то, чего не слышала в причитаниях соседей или в горестном молчании отца — готовность слушать правду.

Она не подняла глаз, уставившись на язычки пламени, лижущие поленья.

— Мирон мой… погиб, — начала она, и голос её, сначала тихий и надтреснутый, набрал твёрдость. — С Высокого Камня сорвался. Осталось от него только это.

Она достала из туеска зелёную ленту, стянутую в кольцо, и показал её, не разжимая пальцев.

— А без него… мир пустой стал. Как в заброшенной горнице: всё на месте, а жизни нет. Я… я пошла к реке. Хотела дорогу к нему найти. Река не взяла. Подумала — слабость моя виновата, или случайность. Тогда пошла туда, где он последний шаг сделал. Чтобы путь наш… чтобы он не один был.

Она замолчала, сглотнув комок в горле. Слёз не было. Она выдохнула всю свою боль в этих немногих, простых словах. Она не жаловалась. Она констатировала факт, как констатируют, что зима наступила или хлеб в печи подгорел. В её тоне не было вызова, не было призыва к жалости. Была только голая, неопровержимая решимость, доведённая до своего логического конца.

Велеслав слушал, не перебивая. Его светлые, серо-голубые глаза, глубокие и ясные, как вода в лесном источнике, были внимательно устремлены на неё. В них не было ни шока, ни укора. Было понимание. Такое же древнее и неспешное, как течение реки за спиной.

— Так-так, — протянул он наконец, медленно кивая. — Дорогу к нему найти… Дело ясное. Только путь-то, милая, ты не тот выбрала. Тот, что ты искала — для смертных, чтоб границу миров перейти. А тебя на ту дорогу уже не пустят.

Алёна резко подняла на него взгляд. В его словах не было насмешки, но была какая-то странная, уверенная досада, будто он говорил о чём-то общеизвестном, что она по глупости упустила.

— Не пустят? — переспросила она, и в голосе её впервые прозвучала не боль, а недоумение. — Это почему же?

— Да потому, — Велеслав слегка усмехнулся, но усмешка эта была печальной и мудрой, — что ты, Алёна, теперь и к живым-то с большой натяжкой относишься. В тебе смерти нет. Её у тебя… позаимствовали.

Он произнёс это так просто, будто сообщал, что у неё забрали платок. И от этой простоты по спине у Алёны пробежал ледяной мурашек, куда страшнее, чем от воды в порогах.

Слова Волхва повисли в воздухе, смешавшись с треском смолистых поленьев. «В тебе смерти нет». Алёна уставилась на него, пытаясь понять, прочитать в его светлых, спокойных глазах намёк на шутку, на иносказание. Но их глубина была бездонной и серьёзной.

— Что… что это значит? — выдохнула она, и её голос дрогнул от нахлынувшего, леденящего предчувствия.

— Значит ровно то, что сказано, — ответил Велеслав, его голос не изменил тона. Он говорил как мастер, объясняющий ученику устройство сложного механизма. — Твой Мирон не мёртв. Он жив. Вернее, он не ушёл по той дороге, по которой уходят все. Его взяли. Живым. И взяла его та, что смерти госпожа.