Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 19: СТАРУХА И ТЕНЬ

Темница Мирона не была сырой и мрачной. Это была идеальная клетка — комната из прозрачного, слегка дымчатого хрусталя. Через её стены было видно мерцание всего царства, но нельзя было дотронуться, исказить или покинуть. Снаружи лилась вечная музыка капель, падающих в самоцветные озёра, но здесь царила тишина. Мирон сидел на холодном, гладком ложе. Его взгляд был устремлён в одну точку — туда, где в хрустальной стене чуть искажался отблеск, напоминающий пламя костра. Он думал об Алёне. О её тёплых руках, о смехе, о том, как ловил её взгляд перед тем, как поцеловать. Это было его единственным оружием против вечности.

Легкий, холодящий душу звон — словно коснулись хрустального колокольчика — возвестил о её приходе. В стене заколебалось отражение, и в камеру вошла Кальма. Она была прекрасна в своём ледяном, неземном совершенстве. Платье из сотканного лунного света струилось по её фигуре.

— Миронушка, — её голос был сладок, как яд, застывший в меду. — Не скучаешь ли в одиночестве? Не захотел ли пересмотреть свой… упрямый ответ?

Мирон даже не повернул головы.

— Мой ответ неизменен, госпожа. У меня есть невеста. Дан обет. Его не берут назад.

Кальма приблизилась. От неё веяло запахом замерзших цветов.

— Обет? — она мягко рассмеялась. — Милый мальчик. Обеты даются на время жизни. А у тебя теперь есть вечность. Вечность со мной. Разве это не прекрасней, чем горстка мимолётных лет с какой-то… смертной девчонкой?

Теперь он посмотрел на неё. В его глазах не было страха, лишь презрение и непоколебимая твёрдость.

— Её мимолётные годы для меня ценнее твоей вечности. Она – живая. А всё здесь… мёртвое. Включая тебя.

Глаза Кальмы вспыхнули холодным огнём, но на её губах застыла улыбка.

— О, как ты ошибаешься. Я просто… иная. И я умею ждать. У вечности, мой упрямый жених, очень долгое дыхание. Ты передумаешь. Увидишь, как твоя милая Алёна продолжить жить своей жизнью и... забудет тебя. А ты останешься здесь. И тогда поймёшь, что только я — твоя истинная судьба.

Она уже поворачивалась, чтобы уйти, удовлетворённая своим ядовитым пророчеством, как вдруг… вздрогнула. Её совершенное, холодное лицо исказила гримаса крайнего удивления, а затем — ледяной ярости. Она замерла, будто прислушиваясь к чему-то, что не слышал никто другой.

— Какая наглость… — прошептала она, и в её шёпоте зазвенели осколки льда. — Без спроса… Без моего позволения…

Она резко обернулась к Мирону, и теперь в её взгляде не было и тени сладости.

— У нас будет время продолжить этот разговор. А пока... поразмысли над моими словами.

Не дожидаясь ответа, она растворилась в хрустальной стене, оставив после лишь мелкую хрустальную пыль и чувство тревоги, которое впервые сжало сердце Мирона. Кто?.. Что?..

В тронном зале, куда Кальма материализовалась в следующее мгновение, царило величественное безмолвие. Трон, возвышающийся на подиуме из чёрного обсидиана, будто ждал её возвращения. Она взошла на него и села, её фигура выпрямилась, наполняясь гневной, сосредоточенной силой.

— Так… Сама пришла. Похвальная дерзость. Но глупая, глупая девочка, — прошипела она, глядя в пустоту перед собой. Ей не нужно было зеркал, чтобы видеть нарушения в ткани своего царства. Она чувствовала чужое, живое, тёплое присутствие, как гнойник на идеальном теле.

Её взгляд упал на одну из её трёх теней — ту, что колыхалась справа, принимая в разном свете очертания то птицы, то змеи.

— Ты, — скомандовала Кальма. — Прими его облик. Стань тем, о ком она тоскует.

Тень задрожала, оторвалась от пола и, извиваясь, начала расти, темнеть, обретать форму. Через несколько мгновений перед троном, по правую руку от Кальмы, стоял Мирон. Совершенная копия. Та же осанка, те же черты лица, тот же задумчивый и суровый взгляд. Но глаза были пусты, как озёра в безлунную ночь, а от фигуры веяло холодом, а не теплом жизни.

— Скажи: „Я счастлив здесь“, — приказала Кальма.

Тень-Мирон открыла рот. Голос был точной копией, но лишённой тембра, души, того, что заставляло сердце Алёны биться чаще.

— Я счастлив здесь, — монотонно произнесло создание.

Кальма сладко улыбнулась, довольная инструментом. Он будет её лучшим оружием против надежды.

А Алёна, сгорбленная и седая, брела по Застывшему Саду. Её старые глаза, однако, видели острее, чем когда-либо. Она видела не просто красоту, а замысел Кальмы. Каждая стеклянная птица, застывшая в полёте, кричала об утраченной свободе. Каждая струя самоцветной воды, навеки замершая в падении, — о времени, которое остановилось. Это была не жизнь, застывшая в мгновении, а смерть, притворяющаяся жизнью.

Она прошла через галерею, где стояли скульптуры невиданной красоты — воины, девы, звери. «Как живые…» — прошептали её потрескавшиеся губы, но внутри она содрогнулась. В их идеальных позах не было ни импульса, ни желания, ни следующего мгновения. Они были просто вечными памятниками самим себе.

И вот, наконец, она вступила под своды тронного зала. Дыхание перехватило даже в её старой груди. Высота, сияние самоцветов в стенах, гигантские колонны из обсидиана, величественные люстры из хрусталя… Это было подавляюще, ослепительно и бесконечно одиноко.

И тогда она увидела их. На обсидиановом троне — богиня смерти, Кальма, прекрасная и ужасающая в своём холодном величии. А по правую руку от неё…

Сердце Алёны, маленькое и сморщенное в её старой груди, вздрогнуло и замерло.

Мирон.

Её Мирон. Стоящий рядом с ней. Живой, целый, прекрасный. Он смотрел прямо на Алёну, и в его глазах не было ни боли плена, ни тоски. Была… пустота. Но она не разглядела этого сразу — её захлестнула волна такого неистового, ослепляющего облегчения и счастья, что колени подкосились.

— Мирон… — вырвалось у неё хриплым, старческим шёпотом, полным слёз, которые не могли больше течь.

И тут раздался голос Кальмы, мелодичный и ядовитый, наполняющий собой весь зал:

— Смотри, дорогой. Какая-то старая, заблудшая душа забрела в наши чертоги. Не узнаёшь?