Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 20: НОВАЯ НАДЕЖДА

Слезы текли по морщинам, как дождь по старой коряге. Они не жгли — они были холодными, будто и сами превратились в стеклянные осколки из сада Кальмы. Алёна бежала, не разбирая дороги, по безупречным дорожкам из чёрного мрамора, мимо немых, застывших в вечном цветении роз из алебастра. Её старое тело, подарившее ей пропуск в это царство, ныло от бессилия и боли, но ноги несли сами, ведомые одним желанием — прочь. Прочь от этого совершенного, мёртвого великолепия. Прочь от его холодной хозяйки. Прочь от глаз того, кто носил лицо её Мирона, но смотрел на неё взглядом постороннего.

Она нашла Каменную Слезу — тот же чёрный, отполированный до зеркального блеска выступ в стене пещеры. Не глядя в него, не желая видеть своё нынешнее отражение, она толкнула ладонью холодный камень.

Мир перевернулся, сжался в пелену тумана и выплюнул её обратно в жутковатую, но живую пещеру в мире живых. Воздух здесь пах сыростью, грибами и землёй. После стерильной чистоты царства Кальмы этот запах был благословением. Алёна упала на колени, судорожно глотая воздух.

И с первым же вздохом по её телу прошла волна тепла. Кости перестали ныть, спина выпрямилась, скованность в суставах растаяла, будто лёд под солнцем. Она подняла руки перед лицом. Кожа на них была снова гладкой, упругой, молодой. Толстая русая коса упала с плеча. Она была вновь собой. Молодой Алёной. Но внутри оставалась пустота, прорубленная льдом тех слов: «Ты не моя Алёна. Моя невеста — Кальма».

У костра, неподалёку от Слезы, сидел Велеслав. Его старый, мудрый взгляд был прикован к потрескивающим поленьям, но, похоже, видел он гораздо больше, чем просто пламя.

— Вернулась, — произнёс он тихо, не поворачиваясь. — Быстрее, чем я ожидал. И одна.

Алёна поднялась и подошла к огню. Её движения были механическими, как у куклы с перерезанными нитями.

— Он… он не узнал меня, — выдохнула она, и голос её сорвался на детский всхлип. — Он сказал, что я старуха. Что его невеста — она. Он смотрел на меня… с отвращением.

Она опустилась на камень напротив волхва, уставившись в огонь, пытаясь согреть им душу.

— Я отдала свою молодость. А он… он выбрал её красоту. Её вечность. Всё кончено, дедушка.

Велеслав медленно помешал угли сухой веткой. Искры взметнулись в темноту пещеры, как крошечные огненные души.

— Расскажи, — попросил он. — Всё до мелочей. Как он выглядел? Что говорил? Как держалась Кальма?

Алёна, рыдая и сбиваясь, пересказала всё: холодную торжественность зала, трон из обсидиана, две странные тени богини. И Мирона. Красивого, целого, одетого в чуждые ему богатые одежды. Его пустые глаза. Его ледяные слова.

Велеслав слушал, не перебивая. Когда Алёна замолчала, исчерпав и слёзы, и слова, он долго сидел в тишине.

— Странно, — наконец произнёс он, поглаживая седую бороду.

— Что странно? — безразлично спросила Алёна, уставившись в огонь.

— Сколько теней, ты сказала, было у Кальмы?

Алёна, уставшая и опустошённая, нахмурилась, припоминая.

— Две… — негромко выдохнула она. — Это показалось мне странным. Они расходились от неё, как лепестки, два тёмных силуэта.

— А где стоял твой Мирон? Рядом с ней? Или мог отойти, пройтись по залу?

Девушка задумалась, пытаясь заставить память выдать четкую картинку.

— Он… стоял рядом с её троном. С самого начала и до конца. Не сделал ни шага. И когда говорил… голос был как его, но… плоский. Как песня, спетая без души.

— А чувствовала ли ты от него живое тепло, дыхание? Тот самый огонь, что всегда пляшет в живом человеке?

Алёна закрыла глаза, пытаясь ощутить это снова. И поняла — нет. От того, кто стоял в зале, веяло такой же ледяной, застывшей красотой, как от стеклянных роз в саду. Ни единой дрожи, ни вздоха, ни того внутреннего огня, что всегда чувствовался в её Мироне.

— Нет, — прошептала она. — От него веяло пустотой. Почему ты спрашиваешь?

Велеслав медленно кивнул, и в его глазах вспыхнуло понимание.

— Потому что, — произнёс он весомо, — у Богини Смерти Кальмы всегда три тени. Три, как три дороги, что ведут к её трону. Если ты видела только две… значит, третью свою тень она употребила на иное. Создала из неё подобие, куклу. Ту, что стояла рядом и говорила с тобой голосом твоего суженого. Настоящий Мирон, твой Мирон, чьё сердце ещё бьётся для тебя, скорее всего, заточён в самой глубокой темнице её ледяных чертогов, где она не может подчинить его волю. Пока что. А она выставила тебе напоказ лишь марионетку, сделанную из собственной тени, чтобы сломить тебя одним видом. И, надо признать, почти что преуспела.

Его слова, наконец, начали пробиваться сквозь толщу её отчаяния.

— Ты хочешь сказать… это был не он?

— Это была тень, Алёнушка, — твёрдо сказал Велеслав. — Кальма — искусная обманщица.

В груди у Алёны что-то ёкнуло. Не надежда — ещё нет. Слишком свежа была рана. Но это было похоже на то, как в промёрзшей земле шевельнулся первый росток.

— Но… но как мне найти настоящего? Как доказать, что это я?

Он встал, кряхтя, и подошёл к своему котлу, подвешенному над почти догоревшими углями. Оттуда поплыл густой, землистый запах грибной похлёбки.

— На-ка, вот, — сказал он, черпая деревянной ложкой, — поешь. И поспи. Утро вечера мудренее. На пустой желудок и с пустой головой решений не принимают. А на рассвете, когда силы вернутся, снова подойдёшь к Слезе. Она откроется для новой попытки. Ты ведь не отступишь?

Он протянул ей дымящуюся миску. Алёна машинально взяла её. Тепло согрело окоченевшие пальцы. Она сделала глоток. Простой, наваристый бульон, лесные грибы, щепотка дикого чеснока — вкус жизни, простой и ясный. Он по контрасту заставил её содрогнуться от воспоминания о ледяной пустоте царства Кальмы.

— Нет, — выдохнула она, и в этом слове не было сомнения. — Не отступлю. Я пойду снова.

— Вот и хорошо, — кивнул волхв. — А пока что отдыхай. Завтрашний день потребует всех твоих сил.

Алёна допила похлёбку, и тепло разлилось по всему телу, наваливаясь приятной, непреодолимой тяжестью. Она завернулась в свой плащ и прилегла у тлеющего костра. Мысль о том, что завтра она снова сможет попытаться дойти до Мирона, была слабым, но единственным светом в кромешной тьме её отчаяния.