Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 26: ИСПЫТАНИЕ МОЛЧАНИЕМ

Пространство за Слезой оказалось не тронным залом, а пещерой. Низкой, сырой и абсолютно тёмной, если не считать тусклого, фосфоресцирующего света, исходившего от самых стен. Камень здесь был не чёрным, а серым, пористым, будто губка, впитавшая в себя всю сырость и тишину мира мёртвых. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, им трудно было дышать — он не освежал, а лишь заполнял лёгкие влажной глиняной пылью.

Кальма возникла рядом с Алёной бесшумно. Её тёмный силуэт казался ещё более нереальным в этом полумраке. Её лицо, освещённое снизу призрачным светом камня, выглядело загадочным и отстранённым.

— Добро пожаловать в преддверие, — произнесла она, и её голос, обычно мелодичный, здесь звучал приглушённо, быстро поглощаясь влажными стенами. — Прежде, чем ты увидишь мои сады, тебе нужно пройти через это. Первое испытание. Оно называется "Молчание".

Алёна оглядела пещеру. Она уходила вдаль, теряясь в темноте, но путь казался прямым и несложным. Ни ям, ни пропастей, лишь неровный, влажный пол.

— И в чём же испытание? — спросила Алёна, стараясь звучать уверенно.

Кальма улыбнулась. Это была не холодная усмешка, а оживлённая, почти игривая улыбка, и оттого ещё более пугающая.

— В простоте, — сказала она. — Пройти от этой точки... до выхода туда, где начинается мой сад. Пятьдесят шагов. Не проронив ни слова. Ни единого. Абсолютно молча. Справишься — испытание пройдено.

Алёна не смогла сдержать лёгкий, почти недоумённый выдох. Всего-то? После потери Мирона, после падения с утёса, после потери памяти — пройти пятьдесят шагов молча? Это было не испытание, а насмешка. Или снисхождение?

Кальма увидела этот самый недоуменный огонёк в глазах Алёны. Её улыбка стала шире, приобрела ехидный, знающий оттенок.

— Кажется, слишком просто? — прошептала она, приблизившись так, что Алёна почувствовала холод, исходящий от её одежд. — Простота — величайшая из ловушек. Начинай, когда будешь готова. Я подожду тебя на другом конце. Если дойдёшь.

Не дожидаясь ответа, Кальма отступила на шаг, растворившись в тени пещеры, став частью самой тьмы.

Алёна собралась с духом. Пятьдесят шагов. Молча. Что может быть проще? Мысль о том, чтобы окликнуть её, задать ещё один вопрос, на мгновение мелькнула и погасла. Нет. Это было бы поражением ещё до начала. Она мысленно представила себе тёплую избу, где нужно было вести себя тихо, пока спят младшие сестрёнки. Она делала это сотни раз.

Она глубоко, как ей казалось, бесшумно вдохнула, выровняла спину и сделала первый шаг.

Её подошва мягко, но отчётливо шлёпнула по мокрому камню. Звук был глухим, но в тишине пещеры он прозвучал на удивление громко. Алёна на мгновение замерла. Ни слова, — напомнила она себе. — О шагах ничего не сказано.

Она осторожнее перенесла вес на другую ногу, стараясь ступать на носок.
Шаг второй.
Тише. Почти неслышно.

Шаг третий. Четвёртый. Пятый.
Она вошла в ритм. Медленный, осторожный. Пять шагов. Шесть. Казалось, всё идёт хорошо. Она считала в уме, сосредоточившись на числах, отсекая всё остальное. Семь. Восемь.

И тут воздух перед ней заколебался, как над раскалёнными камнями. Из сырой мглы, прямо на пути, начали проявляться силуэты. Сначала — размытые, прозрачные, как дым. Потом они обрели плотность, форму, знакомые черты.

Слева от неё, будто всегда тут стояла, возникла мать. Лицо её, обычно румяное и доброе, было бледным и искажённым обидой. На переднике — не мука, а серый пепел.

— Алёнушка... доченька... — прошептала она, и шёпот этот был страшнее крика. Он обжёг Алёну изнутри. — Как же ты могла? Мы тебя ждали. Я пирог с капустой испекла... твой любимый... Остыл он. Остыл совсем. А ты не пришла. Ты и не подумала о нас...

Прямо по курсу, сгорбившись, появился отец. Он не смотрел на неё, уставившись в землю, и в его молчаливой позе было больше упрёка, чем в любых словах.

— В реку броситься хотела, — тихо и глухо проговорил он, не поднимая головы. — С утёса скинуться. Счастья нашего не пожалела. Отца с матерью не пожалела. Мы что, для тебя... уже не родные?

Алёна зажмурилась, стиснула зубы. Это не они. Это иллюзия. Ловушка. Она сделала девятый шаг, пытаясь пройти сквозь призрак отца. Холодная, студенистая дымка обвила её лодыжки, заставив вздрогнуть.

Шаг десятый.
Перед ней возникли Машутка и Настенька. Сестрёнки. Они сидели на мокром камне, обнявшись, такие маленькие и беспомощные. Настенька тихо всхлипывала.

— Лёнка нас бросила, — шептала Машутка, глядя на Алёну пустыми глазами. — Она говорила, что любит нас. А сама ушла. И мы теперь одни. Совсем одни...

Голосок её дрожал, обрывался. Алёна почувствовала, как по её щеке скатывается горячая слеза. Она мотнула головой, пытаясь стряхнуть видение. Молчи. Молчи. Молчи. Она прошептала это мысленно, как мантру, и сделала одиннадцатый шаг.

Но призраки не отставали. Они двигались рядом, плыли в воздухе, нашептывая в самое ухо.

Появился суровый Добрыня, брат Мирона, со щетиной на щеках и мрачным взглядом.

— Из-за тебя, — прошипел он. — Из-за твоей навязчивой любви. Мы бы смирились с его гибелью, как воины. А теперь он заперт здесь. Из-за тебя. Его душа мучается. Ты его не спасаешь — ты его губишь навеки!

Справа, сгорбившись, возник подслеповатый Игнат, отец Мирона. Он протянул к ней дрожащие руки, будто пытаясь нащупать.

— Где мой сынок? Куда ты его привела, невестка? Ты обещала беречь его... Обещала у нашего порога... Верни его... Верни, а то я ослеп совсем... от слёз ослеп...

Шаг пятнадцатый. Шаг шестнадцатый.
Шёпоты нарастали, сливались в ядовитый хор.
«Эгоистка...»
«Живых забыла, за мёртвым погналась...»
«Она нас не любила, никогда...»
«Ей лишь бы свою волю доказать...»
«Смотри, как мы страдаем из-за неё...»
«Заговори с нами, Алёна... Оправдайся... Скажи, что любишь...»

Каждое слово било точно в сердце. Это были её самые страшные, самые глубоко запрятанные страхи и сомнения, облечённые в голоса самых дорогих людей. Чувство вины, которое она подавляла в себе все эти дни, поднялось из глубины души и вцепилось в горло ледяными когтями.