Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 28: ТИШИНА В СТЕКЛЕ

Мирон открыл глаза.

Потолок над ним был тёмным, как ночное небо без единой звезды, но в глубине его горели искры самоцветов — холодные, негреющие огни. Мирон смотрел на них долго, пытаясь вспомнить, где заснул накануне и снилось ли ему что-то. Мысли ворочались медленно, будто сквозь вату.

Он сел на ложе. Перина из шёлка и лебяжьего пуха была так мягка, что тело утопало в ней, словно в облаке, лишаясь опоры. Рядом на столике из чёрного дерева дымился кубок с отваром — тонкий аромат трав щекотал ноздри, но Мирон не чувствовал жажды. Или голода. Или чего бы то ни было.

Вчера... было ли вчера? А позавчера?

Он опустил взгляд на свою руку. Сильная, чистая, холёная, будто и не знавшая никогда работы. На пальце тускло поблёскивало серебряное кольцо с матовым отливом.

Кольцо.

Мирон нахмурился, пытаясь ухватить мысль, которая билась где-то на границе сознания. Оно важное. Очень важное. Но почему? Откуда оно взялось? Он посмотрел на палец, и ему почудилось, что под кольцом кожа нагрелась. Или не почудилось?

— Ты проснулся, господин.

Мирон вздрогнул. У ложа стояла тень. Бесплотная, серая, с размытыми чертами лица — одна из безмолвных слуг Кальмы. В вытянутых руках она держала одежды: тёмно-синий кафтан, вышитый серебряной нитью, сапоги из мягкой кожи, расшитый сапфирами пояс.

— Который час? — спросил Мирон. Голос прозвучал глухо, словно не его.

Тень поклонилась, но не ответила. Просто положила одежду на край ложа и попятилась к двери, тая в сумраке.

— Постой! — Мирон вскочил, но комната уже была пуста. Только лёгкий холодок там, где только что стояла прислужница.

Он остался один.

Мирон медленно оделся. Ткань была приятна на ощупь, дорогая, тонкая. Но когда он затянул пояс, то поймал себя на мысли, что привычнее было бы надеть простую полотняную рубаху и кожаный охотничий плащ. Что за странная мысль? Откуда?

Он вышел в сад.

Стеклянные деревья тянулись к небу, которое здесь всегда было одного цвета — сумеречно-сиреневого, без солнца, без туч, без перемен. Листья из тонкого хрусталя трепетали, но не от ветра — ветра не было. Просто так было задумано, чтобы глаз радовался движению. Фонтаны застыли прозрачными струями, и в глубине их, в самой сердцевине, теплился бледный свет.

Мирон шёл по дорожке, усыпанной крошкой лунного камня. Она хрустела под ногами — единственный звук в этом мёртвом царстве.

Цветы.

Он остановился у куста с диковинными бутонами — каждый лепесток был выточен из розового кварца, прожилки — золотая пыльца. Мирон протянул руку, коснулся.

Холод.

Гладкая, твёрдая поверхность. Ни запаха, ни нежности, ни жизни. Он отдёрнул пальцы, будто обжёгся, и в этот миг по саду прошла дрожь.

Земля под ногами едва заметно качнулась. Где-то далеко, за пределами стеклянных рощ, раздался глухой, протяжный звон — так мог бы звенеть лёд, если бы по нему ударили огромным молотом. Мирон поднял голову. Ему показалось, что одно из деревьев на горизонте... пошло трещинами? Или это игра света?

Сердце вдруг забилось часто-часто, хотя Мирон не бежал и не волновался. Он схватился за грудь, удивлённый этой глупой, ничем не вызванной дрожью.

Кто-то зовёт.

Мысль пришла ниоткуда и исчезла, оставив после себя саднящую пустоту. Он зажмурился, пытаясь поймать ускользающее ощущение, и в темноте за веками вдруг вспыхнуло лицо.

Девушка.

Русая коса, тёплые, живые глаза, улыбка — такая светлая, что на миг Мирону показалось, будто он чувствует солнечный свет. Она протягивала к нему руки, и на её пальце блестело кольцо... такое же, как у него? Нет...

— Кто ты? — выдохнул Мирон.

Видение исчезло. В ушах зашумело, висок пронзило острой болью, и он пошатнулся, вынужденный опереться о каменный ствол. Холод снова впился в ладонь, приводя в чувство.

Мирон открыл глаза и посмотрел на своё кольцо. Оно определённо стало теплее. Или это его пальцы так замёрзли?

— Мирон.

Голос Кальмы был тихим, вкрадчивым, как шорох шёлка. Она стояла за его спиной — белое лицо, чёрные одежды, от которых веяло могильным холодом. Но Мирон уже привык к этому холоду. Он обернулся и попытался улыбнуться, как делал всегда. Наверное, всегда.

— Госпожа.

— Ты гуляешь один. — Она приблизилась, и трава под её ногами почернела, съёжилась, превратилась в прах. — Тебе не нравятся мои сады?

— Они прекрасны.

Слова вылетали легко, но ничего не значили. Он знал, что должен так говорить. Кальма взяла его за руку, и он позволил. Её пальцы были тонкими, красивыми, но мёртвыми — ни пульса, ни тепла.

— Сегодня в моём царстве неспокойно, — промолвила Кальма, глядя куда-то вдаль, поверх стеклянных крон. В её голосе послышалось лёгкое раздражение. — Одна глупая девчонка никак не угомонится. Но это скоро кончится.

Она взглянула на Мирона, и в её глазах — чёрных, без зрачков — мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Ты побледнел. Тебе нехорошо?

— Всё хорошо, — ответил Мирон. И это была правда. Всё было ровно, гладко, никак.

— Ты счастлив со мной?

Он помедлил лишь мгновение. Достаточное, чтобы Кальма нахмурилась.

— Да, госпожа.

Она всмотрелась в его лицо, и Мирону вдруг захотелось отвести взгляд. Но он не посмел. Он смотрел в эти бездонные глаза и чувствовал, как внутри разрастается пустота — тихая, холодная, убаюкивающая.

Кальма коснулась его щеки.

И в этот миг Мирон снова увидел её.

Ту, другую. Русую, тёплую, живую. Она стояла совсем рядом, почти касаясь его, и по её щекам текли слёзы. Она что-то говорила, но слов было не разобрать — только боль, отчаяние и любовь, такая огромная, что на миг стеклянный сад покачнулся.

Мирон дёрнулся, вырывая руку.

Кальма отступила на шаг. Её лицо окаменело.

— Что ты видишь? — спросила она тихо, но в этом голосе звенела сталь.

— Ничего, — выдохнул Мирон. Голова раскалывалась, перед глазами плыло. — Просто... показалось.

Кальма долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на его кольцо. На миг Мирону почудилось, что она хочет сорвать его с пальца, но она лишь усмехнулась — холодно и надменно.