Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 29: ИСПЫТАНИЕ ГЛУХОТОЙ

Кальма молчала долго. Она стояла у ближайшей хрустальной фигуры — девушки, застывшей с протянутой в пустоту рукой, — и рассматривала её с задумчивой, отсутствующей нежностью. Пауза затягивалась. Тишина в Галерее была особенной — она не звенела, не давила. Она просто была, вечная и неподвижная, как сами души пленников.

— Ты прошла испытание слепотой, — наконец произнесла Кальма, не оборачиваясь. — Я не думала, что ты сможешь. Твои ноги оказались умнее твоего страха.

Она провела пальцем по хрустальному запястью, и по статуе пробежала едва заметная дрожь — или только почудилось?

— Осталось последнее. Третье.

Кальма обернулась. В её глазах не было раздражения — только холодное, спокойное любопытство. И лёгкая, едва уловимая усмешка. Усмешка кошки, которая видит, что мышь забежала в угол, и теперь можно не спешить.

— Это испытание глухотой.

Она сделала шаг в сторону Алёны, потом ещё один. Её платье тихо шелестело.

— Ты пройдёшь через всю Галерею. Вон туда, — она указала в дальний конец, где в полумраке угадывался высокий, тёмный проём. — Там начинается путь к тронному залу. Двести шагов. Всего двести. Ты будешь слышать всё, что происходит вокруг. Но ты не остановишься. Ни разу. Что бы ты ни услышала. Кто бы тебя ни позвал. Что бы ни молило о помощи. Ты идёшь — и не отвечаешь. Ты идёшь — и не смотришь по сторонам. Ты идёшь — и остаёшься глуха.

Она произнесла это просто, будто объясняла правила детской игры. И от этой простоты становилось холоднее, чем от любых угроз.

— Вот и всё, — Кальма развела руками. — Пройдёшь двести шагов, не остановившись, — испытание пройдено.

Она замолчала, глядя на Алёну с тем же любопытством. Но молчание это было красноречивее слов. В нём читалось: «Ты не справишься. Я знаю. И ты знаешь».

Алёна в нерешительности открыла рот, но передумав, тут же сомкнула губы в твёрдой решимости.

— Ты хочешь спросить, в чём подвох? — наконец произнесла Кальма, и усмешка её стала шире. — Подвох в тебе самой, Алёнушка. В том, как устроено твоё сердце. Я лишь даю тебе возможность… проявить себя.

Она приблизилась почти вплотную. Её дыхание — холодное, с привкусом увядших роз — коснулось щеки Алёны.

— Слышать и не откликаться. Видеть боль и проходить мимо. Знать, что ты могла бы помочь, — и не помочь. Всего двести шагов. Что может быть проще?

Она отступила, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Или на торжество.

— Начинай, когда будешь готова. Встретимся на той стороне.

Кальма развернулась и медленно пошла в глубь Галереи, между застывшими фигурами. Её тёмный силуэт становился всё меньше, всё призрачнее, пока не растворился в черноте дальнего проёма.

Алёна осталась одна. Хрустальные пленники смотрели на неё пустыми глазами. В Галерее было тихо — абсолютно, мёртво тихо. Но эта тишина была обманчивой. Алёна знала: стоит ей сделать первый шаг — и тишина рухнет.

Она глубоко вздохнула. Посмотрела на своё кольцо. Потом — на тёмный проём вдалеке.

Двести шагов.
Первый — самый трудный.

Алёна сделала шаг.

Гулкая тишина Галереи вздрогнула, отозвалась эхом, заметалась между хрустальными фигурами, запертая в стеклянных клетках их застывших тел. Алёна слышала, как затихает этот звук, как тонет в ватной, плотной мгле, обступившей её со всех сторон.

Второй шаг. Третий.

Она старалась не смотреть по сторонам. Не замечать, как блестят в полумраке остекленевшие глаза, как тянутся к ней хрустальные руки, навеки замершие в отчаянном, незавершённом жесте. Она смотрела только вперёд — туда, где в дальнем конце Галереи чернел спасительный проём.

Четвёртый. Пятый.

И вдруг — движение.

Не там, впереди, а сбоку, почти у самого локтя. Что-то живое, не стеклянное, не застывшее. Что-то, что шевелилось.

Алёна замерла.

Из полумрака, шаркая и охая, выступила маленькая сгорбленная фигурка. Старушка. Совсем древняя — сморщенное личико, седые волосы, собранные в жидкий пучок, тёмный платок, съехавший на одно плечо. Она двигалась неуклюже, шаркая ногами в стоптанных валенках, и всё время шарила руками по воздуху — ощупывала его, будто он мог дать ей опору.

— Охти мне... охти... — бормотала старушка дрожащим, тонким голоском. — Да куда ж они подевались-то? Только ж были, только ж на носу сидели, а тут — раз! — и нету...

Она наткнулась на невысокий столик — Алёна только сейчас заметила, что вокруг старушки начинает проступать обстановка: ветхий шкафчик, комод с выдвинутыми ящичками, пузатый сундучок с откинутой крышкой. Из ящичков свисали лоскутки, ленточки, пёстрые нитки. Ворох старого тряпья. Домашний, уютный, почти живой беспорядок.

— В шкатулку заглядывала — нету, — причитала старушка, перебирая трясущимися пальцами какие-то пуговицы и бусины. — Под подушкой шарила — нету... Может, в сенях обронила? Али в погребе?

Она повернулась — и увидела Алёну.

Лицо её осветилось такой отчаянной, такой искренней радостью, что у Алёны сжалось сердце.

— Деточка! — всплеснула руками старушка. — Родненькая! Вот хорошо-то, что ты пришла! А я тут одна-одинёшенька, глазки-то мои старые совсем плохо видят, а очки — очки-то куда-то запропастились, ироды стеклянные! — Она сердито погрозила кулаком в сторону безмолвных хрустальных фигур, но тут же снова обратила к Алёне умоляющее, слезливое лицо. — Помоги бабушке, милая! Оглядись-ка вокруг, может, приметит где их твой глаз молодой? Без очков я как без рук, ни чаю попить, ни лучину зажечь, ни узелок завязать...

Алёна смотрела на неё и видела.

Видела, как поверх седых, жидких волос, сбившихся в неровный пучок, сидят очки. Круглые, в медной оправе, с чуть треснутой правой линзой. Сидят крепко, дужки зацепились за пряди, не упадут.

Скажи ей. Скажи — и она перестанет мучиться. Одно слово. Один жест. Просто показать пальцем. Это ведь так легко.

Она открыла рот.

И закрыла.

Старушка смотрела на неё с надеждой, с мольбой, с той трогательной беспомощностью, которая бывает только у очень старых, очень уставших людей, уже не верящих в свои силы.