Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 30: ПЫТКА ПАМЯТЬЮ

Велеслав сидел у костра.

Лесные сумерки сгущались вокруг Каменной Слезы, обнимая чёрную скалу сизым, влажным туманом. Огонь — настоящий, живой, пахнущий дымом и смолой — бросал пляшущие тени на морщинистое лицо волхва. Он не смотрел на пламя. Его взгляд был устремлён в черноту портала, в ту самую гладкую, непроницаемую поверхность, что поглотила Алёну много часов назад.

Посох лежал на коленях. Руки — поверх посоха. Он ждал.

Она появилась бесшумно. Не из Слезы — из самого воздуха, соткалась из сумерек между двумя тенями, из влажного дыхания тумана и тихого шороха палой листвы. Вспышка — и вот она уже стоит по ту сторону костра, на границе света и тьмы.

Кальма смотрела на него. Он — на неё.

Пламя металось между ними, но её лица не касалось. Огонь словно боялся её, жался к своей стороне, оставляя богиню в ледяном, неподвижном полумраке.

— Ты ждал меня, — сказала она. Не спросила. Утвердила.

Велеслав не ответил. Он смотрел на неё — на эти ледяные глаза, на безупречные, словно высеченные черты, на тёмные, тяжёлые волосы. И в его взгляде была та самая тоска, которую Алёна заметила утром. Только теперь она стала глубже. Безнадёжнее.

— Я скучал, — тихо сказал он. И в голосе его не было ни капли насмешки, ни желания уколоть. Простая констатация. Как дыхание. Как стук сердца.

Кальма замерла. В её идеальной, неподвижной маске что-то дрогнуло — неуловимо, почти незаметно. Как рябь на мёртвой воде.

— Ты… что? — переспросила она. В её голосе впервые за много веков появилась растерянность. Настоящая. Не наигранная.

— Скучал, — повторил Велеслав. — Тысячу лет. Или больше. Я сбился со счёта где-то на половине.

Он опустил взгляд на свои руки, покрытые старческой пигментацией, выступающими венами, сетью морщин. Посмотрел на них с тихой, горькой усмешкой.

— Знаешь, дитя, — сказал он, и слово «дитя» прозвучало не как снисхождение, а как признание вечной, неизбывной близости. — Я думал, время лечит. Оно не лечит. Оно просто… затягивает рану плёнкой. Достаточно тонкой, чтобы однажды — одним словом, одним взглядом — её прорвало.

Кальма смотрела на него с холодным, настороженным любопытством. Но не уходила. Не прерывала. Что-то удерживало её здесь, по эту сторону пламени.

— Ты говоришь так, будто знал меня, — произнесла она медленно, словно боясь сказать это вслух. — Будто… был со мной.

— Был, — просто ответил Велеслав. — И не узнаёшь. И не вспомнишь. И это правильно. Ты заплатила слишком высокую цену за свою любовь. Забыть — единственное милосердие, которое тебе досталось.

Он поднял на неё глаза. В свете костра они блестели влажно.

— Но я помню, Весна. Я помню всё.

Она отшатнулась. Не физически — ни один мускул не дрогнул на её лице, ни одна складка платья не шелохнулась. Но что-то в ней отступило назад, внутрь себя, в ту ледяную цитадель, которую она возвела вокруг своего сердца тысячелетия назад.

— Не называй меня так, — голос её стал резким, как треск льда. — Этого имени больше нет. Я Кальма.

— Ты Кальма, — покорно согласился Велеслав. — Владычица Перехода. Хозяйка Тёмных Троп. Собирательница Душ. Я знаю все твои имена. Но внутри, глубоко, там, куда ты сама себе не позволяешь заглядывать… там ты всё ещё та, кто умела смеяться. Кто дарила жизнь, а не забирала её.

Кальма сжала пальцы. Единственное движение, выдавшее её волнение.

— Ты ничего не знаешь, старик, — прошептала она. — Ты не был там. Ты не видел, как тускнели его глаза, как гнила его душа, потому что бессмертие, подаренное любовью, превратилось в проклятие. Ты не видел его глаз, когда он молил о смерти, а смерть не приходила. Ты не знаешь, что такое — держать за руку того, кого любишь, и чувствовать, как он ненавидит тебя за эту любовь.

— Знаю, — сказал Велеслав тихо. — Потому что тем юношей был я.

Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелее любой Каменной Слезы. Она легла между ними, неподъёмная, давящая. Кальма смотрела на него — и в её ледяных глазах впервые появилось что-то живое. Не память. Но её предчувствие.

— Ты… — начала она и не закончила.

— Я умолял тебя забрать свой дар, — продолжил Велеслав. Голос его был ровным, но каждое слово давалось с видимым трудом. — Я не хотел вечности, в которой все, кого я люблю, уходят один за другим. Я не хотел смотреть, как седеет моя мать, а я остаюсь двадцатилетним. Я не хотел чувствовать, как любовь, которую ты мне подарила, превращается в камень на шее, тянущий на дно. Я просил тебя забрать её обратно. И ты… ты пошла к отцу. Ты украла кольцо.

Он перевёл дыхание.

— Когда я надел его, я забыл тебя. Начисто. Ты стала пустым местом в моей памяти. Я помнил, что кого-то любил, но не помнил — кого. И это было облегчением. Наверное, я был счастлив. Недолго.

Кальма молчала. Её лицо было непроницаемо, но пальцы — пальцы, сжатые в кулак, — побелели.

— А потом ты сама надела это кольцо, — сказал Велеслав. — Чтобы разделить мою участь. Чтобы понять, что я чувствую. И оно забрало тебя. Не просто память — оно забрало твою суть. Твоё тепло. Твой смех. Твою способность прощать. Ты ушла во тьму вслед за мной, а вернулась… другой. И я…

Он замолчал. Огонь трещал и метался, бросая тени на его измученное лицо.

— Я не пошёл за тобой, — закончил он. — Я сбежал. Я заплатил Слезе своей молодостью и ушёл в мир живых. А ты осталась одна. И превратилась в то, чем стала. В ту, на которую я теперь не могу смотреть без боли.

— Не смей, — голос Кальмы дрогнул. Впервые за тысячелетия он дрогнул. — Не смей жалеть меня. Я не твоя… не та, кого ты…

— Я и не жалею, — перебил Велеслав. — Я просто… скучал. И боялся, что никогда тебя не увижу. А теперь увидел. И не знаю, легче мне от этого или тяжелее.

Кальма отвернулась. Её профиль, чёткий и холодный, казался вырезанным из обсидиана.

— Зачем ты помогаешь ей? — спросила она после долгого молчания. — Этой девчонке. Чего ты добиваешься?

Велеслав помедлил.

— Равновесия, — сказал он. — Я служу твоему отцу. Храню закон, который мы когда-то нарушили. Ты забрала то, что не принадлежит тебе — живую душу, связанную обетом. Я помогаю вернуть её. Это моя плата. Искупление. Называй как хочешь.