Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 31: ГЛУХОЕ БЕЗРАЗЛИЧИЕ

Дорога в Галерее не кончалась.

Алёна шла, и каждый шаг отдавался в груди глухим, надсадным стуком. Воздух здесь был густой, тяжёлый, будто его намешали из пепла и слёз. Она не знала, сколько прошла. Двадцать шагов? Тридцать? Счёт сбился ещё у старушки с очками, которая так и осталась где-то позади, в своей вымышленной горнице, шаря трясущимися руками по пустым столам.

«Я глухая. Я ничего не слышу. Я камень.»

Она повторяла это про себя, как заклинание, но слова рассыпались в пыль, едва коснувшись сознания.

Перекрёсток. Брусчатка под ногами. Закатный свет. И человек, сидящий у стены.

Она увидела его глаза — два бельма, затянувшие зрачки мутной, слепой пеленой. Он сидел неподвижно, привалясь плечом к холодному камню. Перед ним — шапка, перевёрнутая донышком вниз, в ней несколько медяков.

Прохожий — прозрачный, бесплотный силуэт — задел шапку носком сапога. Монеты брызнули в стороны, запрыгали по булыжникам, закатились в щели. Одна уткнулась в подол Алёны.

Слепой вздрогнул. Его руки заметались по земле, пальцы царапали пыль, натыкались на пустоту.

— Мои монеты… рассыпались...— Голос его сорвался. — Есть кто? Помогите…

Он шарил вокруг себя, всё отчаяннее, всё безнадёжнее. Медяки лежали слишком далеко — в двух локтях, у дерева, в сточной канаве.

— Я слышу тебя, — сказал он, повернув голову в её сторону. Его белые глаза смотрели чуть выше её плеча. — Ты здесь. Помоги… Христа ради…

Алёна смотрела на монету у своих ног. Она лежала, тускло поблёскивая, в каких-то двух вершках от её сапога.

«Подними. Просто нагнись и подними. Положи ему в руку.»

Её пальцы дрогнули. Медленно, очень медленно она наклонилась, коснулась холодного металла.

— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо тебе, добрый человек…

Она замерла. Монета лежала на её ладони, тяжёлая, настоящая.

«Ты глухая. Ты камень.»

Она разжала пальцы.

Монета упала обратно в пыль — тихо, почти беззвучно. Алёна выпрямилась и пошла.

— Постой! — закричал он ей в спину. — Ты чего? Я слышал! Ты подняла! Зачем назад кладёшь?!

Он бил ладонью по камням, шарил вокруг себя, но пальцы находили только пыль.

— Я ж за эту землю кровь проливал! Я ж зрение за неё положил! Неужели никому не нужен? Неужели никто не поможет?

Алёна шла. Она слышала, как он мечется, ползая на коленях по брусчатке, как он всхлипывает, найдя наконец один медяк.

Сорок седьмой. Сорок восьмой. Сорок девятый.

«Ты могла помочь. Ты видела. Ты знала. И прошла мимо.»

Больничная палата. Тьма здесь была другой — не холодной, а душной, спёртой, пропахшей потом и болезнью. Алёна ступила на скрипучие половицы и сразу увидела его.

Старик лежал на узкой, продавленной кровати. Его лицо было серым, как старая холстина, щёки впали, губы потрескались и побелели от сухости. Он дышал — редко, натужно, с присвистом, будто каждое дыхание давалось ему с боем.

На прикроватном столике, в каких-то двух ладонях от его изголовья, стоял стакан. Обычный, гранёный, до половины наполненный водой. В ней отражался тусклый, больничный свет.

Старик протянул руку. Пальцы его, скрюченные, узловатые, дрожали в воздухе, царапали пустоту. До стакана оставалось вершка два — не больше. Но он не мог преодолеть это расстояние.

— Воды… — прохрипел он. Голос его был тонким, почти бесплотным. — Пить…

Он повернул голову и увидел Алёну. В его запавших, воспалённых глазах вспыхнула надежда.

— Дочка… — выдохнул он. — Подай… воды… Христа ради…

Его рука тряслась, тянулась к стакану, умоляла. Губы, белые и растрескавшиеся, беззвучно шевелились.

Алёна смотрела на стакан. На прозрачную, прохладную воду внутри. На отражение — чужое, незнакомое лицо девушки с пустыми глазами.

Её рука дёрнулась. Сама, против воли, против клятвы, против всего. Пальцы уже потянулись к стеклу, уже почти коснулись гладкой, прохладной поверхности…

Она отдёрнула руку. Резко, будто обожглась.

— Они не настоящие, — прошептала она, не узнавая собственный голос. — Этого нет. Это обман. Они не настоящие…

— Дочка… — старик плакал. Слёзы текли по его серым щекам, скатывались в уши, в седые космы бороды. — Не уходи… Подай… Одну только воду ж подать…

Алёна отвернулась и пошла. Она не видела дороги — глаза застилала мутная пелена. Она не слышала его последнего, затихающего шёпота — потому что зажала уши ладонями и шептала, шептала, шептала:

— Не настоящие. Не настоящие. Не настоящие…

Туман.

Она шла, не разбирая пути. Туман здесь был густой, молочный, он лип к лицу, забивался в лёгкие, гасил звуки. Алёна почти обрадовалась этой тишине — но тишина была обманчива.

Сначала она услышала плач. Тонкий, прерывистый, похожий на писк замерзающего птенца.

— Мама?.. Папа?..

Девочка стояла посреди белой мглы — маленькая, лет пяти, в драном платке и стоптанных сапожках. Её лицо было мокрым от слёз, нос раскраснелся, губы дрожали. Она вертела головой, вглядываясь в туман, и звала — тонко, жалобно, безнадёжно.

— Мама! Где ты? Я боюсь!

Алёна хотела пройти мимо — быстро, не глядя, — но девочка обернулась и увидела её. В заплаканных глазах вспыхнула надежда. Маленькие ручонки вцепились в подол Алёны мёртвой хваткой.

— Не уходи! — закричала девочка, вцепившись в ткань. — Помоги мне найти их! Я тут одна, тут темно, я боюсь! Где мама? Ты знаешь, где мама?!

Её пальцы дрожали. На щеках — грязные разводы от слёз, в носу пузырится сопля, которую она даже не пытается вытереть. Она смотрела на Алёну снизу вверх — и в этом взгляде была вся боль мира, вся детская, беззащитная вера в то, что взрослые всегда помогут.

— Не бросай меня! — голос её сорвался в плач. — Я хорошая, я послушная, я не буду капризничать! Только не уходи!

Алёна смотрела на неё. Смотрела на эти тонкие, цепкие пальцы, сжимающие её одежду. На мокрое, перепачканное личико. На глаза, полные такой отчаянной надежды, что у неё защемило сердце.

«Она всего лишь ребёнок. Она потерялась. Она боится. Ей нужна помощь.»