Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 32: ПОСЛЕДНИЙ ШАГ

Сто сороковой? Сто сорок пятый?

Алёна сбилась со счёта давно. Теперь она просто шла — механически, невидяще, вперёд, туда, где в далёкой дали чернел спасительный проём. За её спиной остались девять жизней. Девять молитв, на которые она не ответила. Девять пар глаз, смотревших ей вслед с укором, с болью, с непониманием.

Она чувствовала их затылком. Чувствовала, как они стоят там, в тумане, в ямах, на перекрёстках, и смотрят. И этот взгляд жег сильнее любой боли.

«Ты глухая. Ты камень. Ты должна идти.»

Она повторяла это как молитву, как заклинание, как проклятие. Слова стёрлись, потеряли смысл, остался только ритм — под шаг, под удар сердца, под тихий, надсадный стон, который рвался из груди.

Сто пятидесятый? Сто пятьдесят пятый?

Впереди показался свет. Не тот, обманный, каким встречала её Галерея раньше, а иной — серый, сумеречный, но настоящий. Там был выход. Там был проём, ведущий в тронный зал. Осталось совсем немного.

И вдруг — тишина.

Не та, давящая, мёртвая тишина Галереи, а иная — настороженная, звенящая, полная невысказанного ужаса. Алёна остановилась. Воздух переменился — стал гуще, тяжелее, пропитался страхом. Таким острым, таким живым, что у неё защипало в носу.

А потом она услышала детский плач.

Он доносился откуда-то справа, из-за поворота, который она уже почти миновала. Тонкий, испуганный, захлёбывающийся всхлип. И другой голос — постарше, девичий, дрожащий, но пытающийся быть твёрдым:

— Тихо, Ванятка, тихо… Не плачь… Не плачь, слышишь?..

Алёна замерла. Её ноги отказывались идти дальше. Её сердце — то самое, простреленное ледяной иглой Кальмы, то самое, что должно было оставаться глухим и холодным, — забилось часто-часто, заколотилось о рёбра, требуя: иди туда.

«Посмотри. Узнай.»

Она не пошла. Она осталась стоять, вцепившись взглядом в спасительный проём. До него оставалось каких-то двадцать шагов. Двадцать — и всё кончится. Двадцать — и она увидит Мирона.

Но за спиной плакал ребёнок.

И тогда Алёна услышала рык.

Низкий, утробный, звериный — он прокатился под сводами Галереи, заметался между хрустальных статуй, вполз в уши ледяной, парализующей волной. Так рычит только голодный, разъярённый зверь. Так рычит смерть.

Дети закричали.

— Не надо! — завизжала девочка. — Не надо, уходи! Уходи!

Мальчик — маленький, лет пяти — зашёлся в таком отчаянном, захлёбывающемся плаче, что у Алёны подкосились ноги.

Она не выдержала. Она бросилась туда — направо, за поворот, туда, где в сером, сумеречном свете проступил грубый, дощатый сруб. Изба. Самая обычная деревенская изба, какие Алёна видала тысячу раз. С покосившимся крыльцом, с маленьким окошком, затянутым бычьим пузырём, с тяжёлой, окованной железом дверью.

Дверь была открыта. В проёме виднелась темнота и два маленьких силуэта, забившихся под кровать в дальнем углу.

А рядом с дверью, прямо у порога, было полено. Толстое, тяжёлое, берёзовое. Оно подпирало дверь снаружи — если его убрать, дверь захлопнется сама собой.

Рык раздался совсем близко. Из-за угла избы, из серой, клубящейся мглы, донёсся тяжёлый, чавкающий шаг. Ещё один. Ещё.

Волк вышел на свет.

Он был огромен. Не просто волк — чудовище, порождённое самым тёмным страхом. Шерсть на загривке стояла дыбом, жёлтые глаза горели голодным огнём, с клыков капала слюна, шипела, касаясь земли. Он шёл медленно, вразвалочку, зная — добыча никуда не денется. Дверь открыта. Дети под кроватью. Он чувствовал их запах — тёплый, живой, пахнущий молоком и страхом.

— Не надо! — крикнула девочка из-под кровати. — Не надо, мы хорошие! Мы не выходили! Мы не гуляли в лесу!

Волк оскалился. Он прыгнет через мгновение.

Алёна смотрела на дверь. На полено. На щель под кроватью, в которой виднелись две маленькие фигурки, прижавшиеся друг к другу. Мальчик зажимал рот ладошкой, чтобы не кричать, и весь трясся. Девочка обнимала его и смотрела на дверь широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

«Ты должна пройти мимо. Это не настоящее. Это обман. Очередная ловушка. Если ты остановишься — ты проиграешь. Ты никогда не увидишь Мирона.»

Волк припал к земле, готовясь к прыжку.

«Если ты не остановишься — они умрут. Настоящие или нет, но они умрут у тебя на глазах. Ты будешь слышать этот крик всю жизнь. Ты уже прошла мимо девятерых. Сможешь ли пройти мимо этих? Мимо детей?»

— Мамочка… — прошептал мальчик одними губами.

И Алёна решилась.

Она не остановилась. Она пошла — прямо к двери, прямо по курсу волка, который уже прыгнул, уже летел в открытый проём, оскалив пасть…

— Ай!

Алёна споткнулась.

Нога её зацепилась за полено — нечаянно, будто сама собой. Она упала, выставив руки вперёд, и в падении толкнула дверь. Тяжёлая, окованная железом створка пошла — медленно, неохотно, но пошла. Волк ударился в неё всем телом, взвизгнул от неожиданности и боли, отлетел назад.

Дверь захлопнулась. Щеколда лязгнула, встала на место.

Алёна лежала на крыльце, прижимаясь щекой к холодным, мокрым доскам, и слышала, как внутри, в избе, кто-то — девочка или мальчик, она не различала — выдохнул:

— Живы… Мы живы…

А снаружи, у двери, бился в бессильной ярости волк. Скрёб когтями, рычал, кусал дерево. Но дверь держалась.

Алёна поднялась. Медленно, тяжело, опираясь на брёвна сруба. Колени дрожали, руки тряслись, всё лицо было мокрым от пота и слёз. Она посмотрела на дверь — обычную, деревенскую дверь, за которой теперь было тихо. Только шепотки, тихие, счастливые, благодарные.

И пошла.

Назад, к повороту. К проёму, который чернел в двадцати шагах. Она не оглядывалась. Она боялась, что если оглянется — увидит, как изба тает, исчезает, превращается в очередную иллюзию. И тогда всё, что она сделала, станет ложью.

Но изба не таяла. Дети за её спиной были живы. Она знала это.

Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять.

Она шла, спотыкаясь, хватаясь за хрустальные постаменты статуй. В ушах звенело. Перед глазами плыло. Но она шла.