Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 33: ТРОН ИЗ ОБСИДИАНА

Алёна сделала шаг.

Пол под ногами был тёмным, гладким, и прозрачным как лёд, и в глубине его, далеко внизу, клубился туман. Казалось, она ступает прямо над пропастью. Но Алёна не смотрела под ноги. Она смотрела вперёд, туда, где меж двух колонн из чёрного хрусталя возвышался трон.

Обсидиан. Огромные гранёные плиты, с острыми, как лезвия, гранями, складывались в высокое кресло, и в каждой грани горел угрюмый, глубинный свет. На троне, откинувшись на спинку, восседала Кальма.

А рядом с ней стоял он.

Мирон.

Алёна споткнулась на ровном месте — сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заметалось в груди птахой, попавшей в силки. Она столько раз видела его в видениях, во снах, в отчаянии своих воспоминаний... Но видеть вот так, живого, в трёх шагах — это было совсем другое.

Он был красив. Таким же красивым, как в тот день, когда надевал ей на палец кольцо у священной осины. Но что-то изменилось. Глаза. Его тёплые, живые глаза сейчас смотрели на неё... никак. Пусто. С вежливым любопытством, с лёгкой тенью беспокойства, но без той глубины, в которой Алёна привыкла тонуть.

Мирон смотрел на девушку, которая вошла в зал, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Он знал её.

Нет. Он чувствовал, что знает. Каждая чёрточка её лица — русая коса, усталые, но живые глаза, тонкие пальцы, сжимающие край одежды — всё это отзывалось в нём болью. Тёплой, острой, почти забытой болью, от которой хотелось зажмуриться и не открывать глаза, пока не вспомнишь.

Рядом кольнуло холодом. Кальма.

Мирон заставил своё лицо оставаться спокойным. Он не знал, почему это важно, но какая-то часть его, самая глубокая, кричала: не показывай ей. Ничего не показывай.

— Ты пришла, — голос Кальмы плыл в тишине тронного зала, мягкий и опасный, как течение подо льдом.

— Ты не ждала меня? — ответила Алёна. Голос не дрожал. Она сама удивилась этому.

Кальма усмехнулась уголком губ. Сегодня она была другой — Алёна чувствовала это кожей. Обычно от богини смерти веяло ледяной уверенностью, спокойствием хищницы, которая знает, что добыча никуда не денется. Сейчас в её взгляде сквозило что-то иное. Рассеянность. Словно мысли её были далеко, там, у Каменной Слезы, где у костра сидел старик со свирелью из бузины.

Велеслав.

Кальма мысленно выругала себя. Почему она думает о нём? Сейчас, когда эта смертная... бессмертная девчонка стоит перед ней, грязная, измученная, но не сломленная, — почему в голову лезет он?

— Ты нарушила правила, — сказала Кальма, отгоняя видение. Голос её окреп, вновь становясь голосом богини. — Третье испытание. Глухота к чужим мольбам. Ты провалила его.

Мирон перевёл взгляд с Кальмы на Алёну. Она проходила испытания? Для чего?

Алёна выпрямилась. Она чувствовала на себе взгляд Мирона — пустой, непонимающий, и этот взгляд резал острее ножа. Но она не имела права сломаться сейчас.

— Я не нарушила.

Кальма приподняла бровь. Даже это движение у неё выходило красивым — хищным и плавным.

— В галерее. Дети. Волк. Ты помогла им. Я всё видела. Мои тени следили за каждым твоим шагом.

— Я не помогала.

Тишина в зале стала звенящей. Даже бесплотные слуги, замершие у колонн, качнулись, будто от порыва ветра.

— Дети просили меня о помощи? — спросила Алёна. — Молили? Звали?

Кальма молчала. Её лицо оставалось непроницаемым.

— Нет, — ответила за неё Алёна. — Они даже не видели меня. Они звали мать, отца, кого угодно, только не меня. Я для них была пустым местом. И я не внимала их мольбам, потому что мольбы были не ко мне.

— Ты сбила полено, — холодно произнесла Кальма. — Дверь захлопнулась. Волк остался без добычи.

— Я запнулась, — Алёна позволила себе тень улыбки. Самую слабую, самую горькую. — Пол под ногами неровный. В твоём царстве, богиня, не везде гладко. Я шла двести шагов, слушая, как кричат и плачут люди, и ни разу не остановилась. А под конец просто... устали ноги. Споткнулась. Разве это помощь?

Кальма смотрела на неё долго, очень долго. Где-то в глубине её чёрных глаз, лишённых зрачков, мелькнуло что-то похожее на... уважение? Или раздражение? Или то и другое вместе?

Мирон смотрел на Алёну и не мог отвести взгляд. Она была... живая. Такая живая, что стеклянный сад за окнами померк, съёжился, стал просто декорацией. Он чувствовал жар, идущий от неё, чувствовал её силу, её боль, её отчаянную любовь, направленную на него, — и от этого внутри, там, где кольцо касалось пальца, разгорался огонь.

Вспомни.

Кто шепнул это? Он не знал. Но слово пульсировало в висках в такт его сердцу.

И вдруг Кальма рассмеялась.

Смех её был странным — не злым, не торжествующим, а каким-то... удивлённым. Будто она встретила достойного противника и только сейчас это осознала.

— Ты хитра, Алёнушка, — сказала Кальма, поднимаясь с трона. Чёрные одежды текли за ней, как дым. — Ты очень хитра.

Она спустилась по ступеням, приблизилась к Алёне вплотную. От неё веяло могильным холодом, Алёна чувствовала, как цепенеет кожа, как воздух в лёгких становится тяжёлым.

— Ты права, — тихо сказала Кальма. Голос её потерял насмешку. — Дети не звали тебя. Ты не останавливалась. А то, что ты споткнулась... — она помедлила. — Я не говорила, что спотыкаться нельзя.

Алёна смотрела в глаза богини и видела в них не торжество, а... усталость? Сомнение?

Кальма отошла на шаг. Обернулась к Мирону, который стоял у трона, бледный, с пульсирующей жилкой на виске.

— Ты прошла, — сказала Кальма. Просто, буднично, словно речь шла о чём-то незначительном. — Три испытания позади. Я признаю это.

Алёна выдохнула. Только сейчас она поняла, что всё это время не дышала.

— Тогда сними с него кольцо.

Кальма замерла. Мирон перевёл взгляд с одной женщины на другую, и впервые в его глазах мелькнуло нечто осмысленное — тревога.

— Кольцо? — переспросил он. Голос охрип. — О чём она говорит?

Кальма медленно повернулась к нему. На миг Алёне показалось, что богиня откажется, найдёт новую лазейку, новую хитрость. Но Кальма лишь усмехнулась — горько, устало.