Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 34: КАМЕННЫЙ ИСТУКАН

Мирон шагнул.

Кальма разжала пальцы — просто, будто ей больше не было дела до того, что происходит. Или будто она знала что-то, чего не знали они.

Алёна не помнила, как оказалась в его объятиях. Ещё мгновение назад она стояла одна, вцепившись взглядом в его лицо, боясь дышать, боясь верить. А теперь её щека прижималась к его груди, и под тканью дорогого кафтана бешено колотилось сердце — живое, горячее, его сердце.

— Алёна... — голос Мирона срывался, ломался, и от этого звука у неё самой слёзы брызнули из глаз. — Алёна, прости... Я не помнил... Я не мог...

— Тш-ш-ш, — она подняла руки, обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в любимые черты. — Ты здесь. Ты живой. Это главное.

Он целовал её мокрые щёки, виски, лоб, гладил волосы — жадно, будто пытаясь напиться, надышаться, поверить, что это не очередная иллюзия.

— Я не сдавался, — зашептал Мирон, прижимаясь губами к её виску. — Слышишь? Ни разу. Она предлагала мне всё — власть, богатство, вечность. А я... я не сдавался. Я даже не помнил тебя, но внутри... внутри что-то кричало, что нельзя. Что я кому-то обещал. Что я чей-то.

— Мой, — всхлипнула Алёна. — Ты мой, а я твоя. У священной осины. Помнишь?

— Помню. — Он отстранился на миг, чтобы заглянуть ей в глаза, и Алёна утонула в этой глубине — тёплой, живой, родной. — Помню каждое твоё слово. Каждую улыбку. Как ты краснела, когда я брал тебя за руку. Как пахли твои волосы — летним лугом и мятой. Я помню всё. И я люблю тебя. Больше жизни. Больше себя. Больше всего, что есть в этом мире.

Алёна зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и не пыталась их вытирать. Пусть текут. Это слёзы счастья.

— Я бы нашла тебя, — прошептала она, утыкаясь носом в его плечо. — В любом из миров. Если б ты был в самом тёмном, самом глубоком, самом страшном месте — я бы нашла. Умерла бы — и то нашла. Прошла бы через любые испытания.

— Ты и прошла, — глухо отозвался Мирон, гладя её по спине, чувствуя, как она дрожит. — Я не знаю, что ты сделала, чтобы попасть сюда, но... ты здесь. Ты пришла за мной.

— Я всегда буду приходить, — пообещала Алёна. — Сколько бы раз ты ни потерялся. Сколько бы раз тебя ни забрали. Я приду. Всегда.

Они стояли, обнявшись, посреди тронного зала богини смерти и, отполированные до зеркального блеска стены отражали их — двух живых людей, чья любовь оказалась сильнее магии забвения.

Кальма смотрела на них.

Она стояла у трона, сжимая в ладони холодное кольцо забвения, и не могла отвести взгляд. В груди, там, где у смертных бьётся сердце, у неё давно была только пустота. Но сейчас эта пустота... ныла.

Почему они так смотрят друг на друга?

Почему он гладит её по щеке так, будто она — самое драгоценное, что есть в мироздании?

Почему она смеётся и плачет одновременно, и от этого её лицо становится прекраснее любой застывшей красоты в стеклянном саду?

У Кальмы не было ответов. Был только холодный, тягучий яд, который поднимался оттуда, где когда-то, тысячелетия назад, билось живое сердце девушки по имени Весна.

Зависть.

Она не сразу признала это чувство. Слишком древнее, слишком забытое. Но оно было здесь — острое, жгучее, невыносимое.

У них есть это. А у меня нет. Ничего нет. Даже воспоминаний о том, что могло бы быть.

Перед глазами встало лицо старика у костра. Велеслав. Любомир. Тот, кого она любила. Тот, кого потеряла. Тот, кто сбежал от неё в мир живых, оставив ей вместо любви — пустоту и власть над мёртвыми.

— Милая, — шептал Мирон, касаясь губами уха Алёны. — Милая моя. Я так боялся, что никогда больше тебя не увижу.

— Я здесь, — отвечала Алёна. — Я с тобой.

Их счастье било через край, затопляло зал, разбивалось о холодные стены и возвращалось обратно — живое, тёплое, невыносимое для той, кто давно забыла, что такое тепло.

Кальма шагнула вперёд.

— Довольно.

Голос её прозвучал негромко, но зал замер. Даже воздух перестал двигаться. Алёна и Мирон застыли, не размыкая объятий, но повернув головы к богине.

— Ты прошла испытания, — сказала Кальма, приближаясь. Чёрные одежды струились за ней, оставляя на полу тёмный след. — Я сняла с него кольцо. Я сдержала слово.

— Спасибо, — тихо сказала Алёна.

Кальма остановилась в двух шагах. Усмехнулась — одними уголками губ.

— Но ты, Алёнушка, — она перевела взгляд на Мирона, — ты своё не сдержала. Ты сжульничала.

Алёна напряглась, чувствуя, как Мирон инстинктивно прижимает её к себе крепче.

— Я прошла, — твёрдо сказала она. — Ты сама признала это.

— Формально — да, — кивнула Кальма. — Ты права, дети не молили тебя о помощи. Ты споткнулась. По правилам — ты не нарушила.

— Тогда в чём дело?

— В том, что ты сделала это нарочно, — Кальма улыбнулась — красиво, хищно, страшно. — Я богиня, Алёна. Я вижу не только то, что происходит, но и то, что в сердцах. Ты не просто споткнулась. Ты решила споткнуться. Ты искала лазейку. Ты хотела обмануть меня.

Мирон шагнул вперёд, заслоняя Алёну.

— Довольно, Кальма. Ты обещала отпустить нас, если она пройдёт испытания. Она прошла. Отпусти.

Кальма рассмеялась. Смех был коротким, колючим, как осколки стекла.

— Отпустить? О, мой милый мальчик. Я и отпустила тебя. Я сняла кольцо. Ты свободен от моей воли. Но она... — Кальма указала на Алёну длинным бледным пальцем, — она должна быть наказана за обман.

— Нет! — Мирон рванулся к богине, но замер, пронзённый её взглядом. Чёрные глаза без зрачков смотрели прямо в душу, и от этого взгляда каменели мышцы, холодела кровь.

— Не трогай его, — Алёна вышла из-за спины Мирона, встала напротив Кальмы. Хрупкая, маленькая, но не согнувшаяся. — Это я решала, как пройти испытания. Я искала лазейки. Если кого-то наказывать — наказывай меня.

— О, я и не собираюсь наказывать его, — мурлыкнула Кальма. — Он мне больше не нужен. Он пустой. Беспамятным болванчиком он был уже не нужен. А живой, помнящий, любящий — зачем он мне? Чтобы напоминать о том, чего у меня нет?