Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 35: СЛЁЗЫ ИСЦЕЛЕНИЯ

Кальма ушла.

Её чёрные одежды исчезли за колоннами, растворились в сумраке тронного зала, оставив после себя только холод и тишину. И Алёну, стоящую на коленях перед каменным изваянием.

Тишина давила. Стеклянные стены отражали её одну — маленькую, сгорбленную, с лицом, застывшим в немом крике. И Мирона. Того, кто всего мгновение назад сжимал её в объятиях, целовал её волосы, шептал слова любви.

Теперь он был камнем.

Алёна смотрела на его лицо. Камень передал каждую черту — высокий лоб, прямой нос, волевые складки у губ. Даже ресницы — и те застыли, будто Мирон просто закрыл глаза и уснул. Но Алёна знала: это не сон. Это вечность. Холодная, мёртвая вечность.

Он успел сказать «люблю».

Мысль пришла и ушла, оставив после себя странное спокойствие. Не то оцепенение, что бывает от горя, а другое — глубокое, тихое, похожее на решение.

Алёна поднялась с колен. Медленно, потому что тело затекло и плохо слушалось. Подошла к статуе вплотную. Провела ладонью по каменной щеке.

Холод.

Тот же холод, что исходил от стеклянных цветов в саду Кальмы. Мёртвая красота без жизни.

— Мирон, — позвала она тихо. Голос дрогнул. — Ты слышишь меня?

Камень молчал.

— Глупо, да? — Алёна горько усмехнулась, прижимаясь лбом к его груди. Под ладонью не билось сердце. Только гладкая, безжизненная поверхность. — Разговариваю с камнем. Ты бы посмеялся. Сказал бы, что я всегда была немножко странной. Помнишь, как мы встретили медведя в лесу, а я встала и запела? Ты потом говорил, что медведь убежал не от тебя с рогатиной, а от моего пения. Смеялся так...

Голос сорвался.

Алёна замолчала. Стояла, прижавшись щекой к холодной груди, и слушала тишину. Где-то далеко, за стенами тронного зала, бесшумно текли стеклянные ручьи, застывали в полёте хрустальные птицы, распускались каменные цветы. Вечное, прекрасное, мёртвое царство.

А она живая. И он...

— Ты живой, — прошептала Алёна. — Ты внутри. Я знаю. Я чувствую.

Она обняла статую. Руки не смыкались вокруг каменной спины — слишком широкие плечи, слишком твёрдый камень. Но Алёна прижималась, пытаясь передать ему своё тепло, свою любовь, свою жизнь.

— Я никуда не уйду, — сказала она. Голос звучал глухо, но твёрдо. — Слышишь? Никуда. Ты каменный, а я бессмертна, и я останусь с тобой. Ты рассыплешься — я соберу каждую крошку. Ты навсегда останешься здесь — и я останусь. Я не брошу тебя. Никогда.

Слёзы пришли неожиданно.

Она не плакала, когда Кальма обращала его в камень. Не плакала, когда уходила богиня, оставляя их одних. Не плакала, когда прижималась к холодной груди и не слышала сердцебиения. А сейчас — прорвало.

Слёзы текли по щекам, капали на камень, падали вниз, на пол из чёрного хрусталя. Алёна не вытирала их. Она плакала не от горя — от любви. От той огромной, всепоглощающей любви, что привела её сюда, через смерть, через потерю красоты и памяти, через три испытания. От любви, которая оказалась сильнее страха, сильнее боли, сильнее самой богини.

— Я люблю тебя, — шептала Алёна, и слёзы падали на камень. — Я так сильно тебя люблю. Ты — моё сердце. Ты — моя душа. Без тебя мне ничего не надо — ни жизни, ни смерти, ни вечности. Только ты. Всегда ты. Я никогда не уйду. Слышишь? Никогда...

Камень под её щекой дрогнул.

Алёна замерла. Подумала — показалось. Но через мгновение дрожь повторилась — мелкая, едва заметная, но настоящая.

Она отстранилась, всматриваясь в каменную грудь.

Трещина.

Тонкая, как волосок, она бежала от того места, куда упала слеза, расходилась в стороны, ветвилась, росла на глазах. И из-под неё, из глубины камня, пробивался свет. Тёплый, золотистый, живой.

— Мирон? — выдохнула Алёна.

Камень ответил гулом. Глубоким, идущим изнутри, похожим на эхо далёкого грома. Трещин становилось всё больше, они оплетали статую, как паутина, и с каждым мгновением свет пробивался всё ярче.

Алёна отступила на шаг, не веря своим глазам.

Кусок каменного панциря отвалился от плеча и с глухим стуком упал на пол. За ним — другой, с груди. Алёна увидела ткань — ту самую, дорогую, синюю с серебром, в которую Кальма одела Мирона. Живую ткань. Тёплую.

— Мирон!

Она бросилась к нему, забыв про осторожность, про то, что камень может ранить, про всё на свете. Обхватила его руками, прижалась, чувствуя, как под её ладонями осыпается каменная скорлупа, как тяжело и сильно бьётся его сердце — живое, родное, её.

— А... Алёна...

Голос. Хриплый, слабый, но такой настоящий.

Алёна подняла голову и встретилась с его глазами. Человеческими. Тёплыми. Смотревшими на неё с такой любовью, что у неё перехватило дыхание.

— Ты... ты живой, — прошептала она, не веря.

— Ты плакала, — ответил Мирон, поднимая руку — уже не каменную, живую, дрожащую — и касаясь её мокрой щеки. — Я чувствовал. Твои слёзы... они прожгли камень.

Алёна засмеялась сквозь слёзы — и снова заплакала, и снова засмеялась. Она целовала его лицо, его глаза, его губы, его руки, и не могла остановиться.

— Я думала... я думала, что потеряла тебя навсегда...

— Я здесь, — Мирон прижал её к себе, вдыхая запах её волос. — Я здесь, родная. Ты меня вернула. Твоя любовь... она сильнее любой магии.

Они стояли посреди тронного зала, обнявшись, и вокруг них на полу валялись каменные осколки — всё, что осталось от чар Кальмы. И в этом не было ничего мёртвого. Только жизнь. Только любовь. Только они двое.

— Как? — раздался тихий голос от трона.

Кальма стояла на верхней ступени, вцепившись пальцами в подлокотник из обсидиана. Лицо её было белее обычного, в глазах — не гнев, не ярость, а настоящее, глубокое потрясение.

— Как ты это сделала? — повторила она, глядя на Алёну. — Это невозможно. Моя магия... мои чары... их нельзя разрушить. Никто и никогда...

— Значит, никто и никогда так не любил, — ответила Алёна, не отпуская Мирона.

Кальма смотрела на них долго, очень долго. Потом медленно спустилась по ступеням, подошла ближе. Остановилась в трёх шагах, разглядывая осколки камня на полу, живого Мирона в объятиях Алёны, её счастливое, заплаканное лицо.