Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 37: СЛЁЗЫ И ПИРОГИ

Деревня встретила их полуденным солнцем.

Оно заливало всё вокруг — крытые дранкой крыши, резные наличники, плетни, увитые хмелем, узкую дорогу, что вела от околицы к центру. Где-то мычала корова, слышался звонкий петушиный крик, ветер доносил запах свежего хлеба и парного молока.

Обычный день. Живой, шумный, настоящий.

Алёна остановилась на пригорке, глядя на родные места, и сердце её сжалось до боли. Она думала, что больше никогда этого не увидит.

— Дом, — выдохнула она.

Мирон стоял рядом, сжимая её руку. Его лицо, ещё бледное после всего пережитого, осветилось такой надеждой, что у Алёны защипало в глазах.

— Братья... — прошептал он. — Добрыня, Лука... Батюшка...

— Пойдём, — Алёна потянула его вперёд. — Чего стоять?

Они спустились с пригорка и пошли по дороге, ведущей в деревню. Первой их заметила маленькая Нюра — она сидела у калитки с тряпичной куклой и вдруг замерла, вглядываясь в приближающиеся фигуры.

Кукла выпала у неё из рук.

— Алёна? — пролепетала девочка, не веря своим глазам. А потом как заверещит на всю улицу: — Алёна! Алёна вернулась!

Калитки начали распахиваться одна за другой.

Из своей калитки выскочила тётка Агафья — она как раз пошла с коромыслом на речку. Увидев Алёну и Мирона, она всплеснула руками, уронив коромысло, и заголосила:

— Мать честная... — причитала Агафья, вглядываясь в приближающиеся фигуры. — Свят, свят, свят...

— Тётя Агафья! — Алёна улыбнулась сквозь слёзы и прибавила шагу. — Это мы! Не пугайтесь!

— Алёнушка?! — Агафья перекрестилась дрожащей рукой, а потом как заголосит на всю улицу: — Люди! Люди, глядите! Алёна вернулась! И Мирон с ней! Живы! Оба живы!

Из дворов начали выскакивать люди.

Первыми выбежали ребятишки, игравшие в лапту на околице. Ванюшка, внук Агафьи, замер с мячом в руках, вытаращив глаза, а потом как заорёт:

— Дядька Мирон! Дядька Мирон живой!

За ним, подоткнув подол, летела бойкая чернобровая Дуняша — подружка Алёны, с которой они ещё девчонками в лес по ягоды бегали.

— Алёнка! — заверещала Дуняша так, что в кузнице на мгновение стих стук молота. — Алёночка, родная! Живая!

Она налетела на подругу, обхватила её за шею, и они закружились на дороге, обе в слезах, обе счастливые до беспамятства.

— Дунь, задушишь, — смеялась Алёна сквозь слёзы.

— А и пусть! — Дуняша оторвалась от неё, оглядела с ног до головы. — Худая какая! Страшная! Грязная! Не кормили тебя там, что ли?

— Кормили, — усмехнулась Алёна. — Только еда там невкусная.

Из кузницы вышел Семён, друг отца — широкоплечий, с мозолистыми руками, всегда немногословный. Увидев Мирона, он замер, не веря своим глазам.

— Мирон? — переспросил он глухо. — Ты... ты ж того... ты ж со скалы...

— Живой я, дядька Семён, — Мирон шагнул к нему, и они обнялись — по-мужски, крепко, с хлопками по спине. — Живой, здоровый, невредимый.

— Ну, слава Велесу! — Семён отстранился, разглядывая парня. — А братья-то твои как убивались! Добрыня неделю не ел, по лесу шастал, будто смерти искал. Лука по дому сам не свой ходил, всё лук и колчан твой со стрелами берёг.

— Где они? — перебил Мирон, в голосе его зазвенела тревога.

— Да вон, никак Лука бежит!

Из-за поворота показалась высокая фигура. Лука — всегда весёлый, неунывающий — сейчас выглядел иначе. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, он шёл, глядя себе под ноги, и даже не поднял головы на шум.

— Лука! — закричал Мирон.

Лука вздрогнул, поднял голову... и замер.

— Мирон? — голос его сорвался. — Мирон, брат?!

Он рванул с места так, что пыль столбом. Братья сшиблись на дороге, как два медведя, обнялись, зарычали друг на друга от избытка чувств, и Алёна видела, как по щекам Луки текут слёзы — он даже не пытался их вытирать.

— Я думал, ты того, — бормотал Лука, вцепившись в брата. — Я думал, всё, нету тебя. А ты... ты...

— Живой я, живей всех живых, — Мирон хлопал его по спине, и сам еле сдерживался, чтобы не расплакаться. — Живой, слышишь?

Из домов уже высыпали все, кому не лень. Тётка Агафья причитала, размахивая руками. Кузнец Семён стоял с раскрытым ртом, забыв про молот. Его жена, дородная баба с красными от слёз глазами, которая всегда плакала на свадьбах и похоронах, уже разматывала платок, чтобы утереться.

Маленькая Нюра подбежала к Алёне и уцепилась за подол.

— Алёна, Алёна! — затараторила она, сияя. — А мой зайчик! Гляди, мой зайчик!

Она оттопырила подол платьица, и Алёна увидела того самого зайца, которого вышила для Нюры, чтобы та не плакала.

— Носишь? — Алёна присела перед девочкой, погладила по голове.

— А то! — Нюра задрала носик. — Мамка сказала, это тётя Алёна шила, самая лучшая вышивальщица. Я теперь всегда носить буду, чтобы ты меня берегла.

У Алёны защипало в глазах.

— Буду, — пообещала она. — Всегда буду.

— Алёна!

Этот крик пробил всю толпу, разорвал гомон голосов, заставил всех обернуться.

От крайней избы бежала женщина. Бежала тяжело, хватаясь за грудь, спотыкаясь о неровности дороги, но не останавливаясь. Следом за ней, подоткнув подолы, неслись две девчушки с одинаковыми русыми косичками и перепачканными ягодами мордашками.

— Матушка! — Алёна рванула навстречу.

Они обнялись и Алёна едва устояла на ногах — мать вцепилась в неё мёртвой хваткой, зарылась лицом в плечо и зарыдала в голос.

— Доченька! Родная моя! Жива! Жива!

— Мам, мамочка, жива я, жива, — Алёна гладила её по спине, по седеющим волосам, и слёзы текли ручьём. — Прости, что ушла не попрощавшись. Прости, что не сказала. Я не могла иначе, мам.

— Да что ты, что ты, — мать оторвалась от неё, вглядываясь в лицо, ощупывая руками, будто проверяя, настоящая ли. — Ты жива — и ладно. Остальное переживём.

— Лёнка! Лёнка!

Маленькие ручки обхватили её. Алёна опустила взгляд и увидела Машутку и Настеньку — обе ревут в три ручья, размазывают по щекам слёзы вперемешку с черничным соком.