Сказки Королевства. Часть 3

Север и Юг

Погода выдалась на редкость пасмурной. Море потемнело, заволновалось, тучи обложили небо, спрятав за собой солнце. Лишь иногда сквозь серую пелену проглядывал его бледный лик, словно лицо дочери пустыни под полупрозрачным покровом. Такой день не предвещал ничего хорошего.

На сердце Одри было неспокойно. Маялась дочь Ингра Пегого, сама не понимая отчего.

С той поры, как она вернулась домой прошло полгода, и ровно столько же оставалось ей свободной жизни. Шесть месяцев пролетят игривым восточным ветром – и навсегда она попрощается с родными, войдет в шатер наместника Южного побережья.

Жизнь княжны текла мирно и неторопливо. Она казалась спокойной и всем довольной. Отчасти так оно и было, только время от времени казалось ей, что не живет она вовсе, а спит. А когда проснется – и проснется ли – лишь духи ведают.

Отец был ей доволен чрезвычайно. Ставил в пример сестрам, похвалялся на пирах перед соратниками. И раз в месяц вызывал к себе в Бражный зал, чтобы передать ей вестник от жениха под всеобщие одобрительные возгласы.

Письма Ан-Дари разнообразием не отличались: он желал ей милости Солнца и Луны, расспрашивал о ее здравии и немного рассказывал о том, как идет строительство Али-Хатта – столицы побережья, названной в честь отца наместника, Владетеля Пустыни Али-Рана. Одри в ответ неизменно желала ему и всем его родственникам всяческих благ и высказывала признательность за его заботу. Это всех устраивало.

Очередное послание она должна была получить со дня на день.

Она прохаживалась вдоль берега, размышляя, чем бы себя занять, когда заметила оживление на одной из улиц и подошла поближе к собирающейся толпе.

– В чем дело? – спросила она громко.

Ее узнали, поприветствовали, как то было положено, и объяснили, что это ведут душегубов и татей на суд князя.

– И некоторых, бають, ажно из самых степей, – с жаром поведал один старик.

Одри нахмурилась: она знала, что в последнее время разбойники в степях и песках лютовали, словно сорвавшиеся с цепи псы. Но разбирались с ними обычно на месте. Да и сами пустынники в плен старались не попадать, предпочитая ему смерть.

Заинтересованная, она двинулась дальше, не сводя глаз с улицы. И увидела, наконец, процессию. Впереди и сзади на корриденах важно ехали стражи, а между ними плелись один за другим те самые тати – грязные, в разодранных одеждах, связанные веревками и оковами, еле передвигающие босые ноги. Было их эльнов двадцать. Лиц их княжна не разглядела, но сами фигуры – изможденные, с поникшими плечами, со склоненными головами – внушали ей чувство брезгливой, какой-то гадливой жалости.

«Не должно жалеть врагов», – напомнила она себе... Еще раз взглянула на татей – и вздрогнула: взгляд ее выхватил высокого худощавого эльна, светловолосого, поджарого. И на миг ей почудилось в нем что-то очень знакомое.

«Нет, – убеждала она себя. – Это просто наваждение. У всех пустынников волосы светлые или рыжие, эка невидаль».

Но сердце уже застучало требовательно, не желая слушать доводы разума.

Не спеша, чтобы не выдать своего волнения, Одри направилась к Бражному Дому. И дорогу для этого выбрала подлиннее да поизвилистей.

Стражники ее впустили – попробуй-ка не впусти княжну, – а вот родные могли бы и выставить – юна еще слишком для подобных зрелищ, да и не пристало женщине лезть в мужские дела. Но ей повезло: первым ее заметил Сондр – один из братьев – и украдкой подошел к ней.

Сондру не так давно исполнилось двадцать, к младшей сестре он всегда относился тепло и никогда не считал ни слабачкой, ни малявкой.

– Ты к отцу? – спросил он тихо. – Лучше подожди, он сейчас занят.

– Хочу взглянуть на невольников, – шепнула Одри. – Говорят, среди них есть и кочевники, значит, это и моя забота.

Сондр подумал немного, кивнул, признавая за ней это право, и повел в глубь зала, туда, где перед княжеским троном стояли на коленях плененные эльны. Двенадцать их осталось – значит, судьбу некоторых Ингр уже определил.

Тот, кто ее интересовал, находился здесь, только далеко – вторым с противоположного края. Грубо обрезанные спутанные волосы с темными пятнами запекшейся крови скрывали его лицо, зато оставляли открытой шею – и та показалась девушке уязвимой и совсем беззащитной.

Она замерла, слушая, как вершит суд князь, что говорят стражи о злодеяниях того или иного эльна, но смотрела только на одного из них.

«Он или не он?»

Пятерых пленников Ингр Пегий велел казнить и тела их сжечь, двоих разрешил предать морю, еще нескольких повелел оставить в городе, пока трудом своим не отработают все, что награбили.

Одри слушала взволнованно.

Наконец перед князем осталось двое: широкоплечий мужчина, рыжеватый с залысинами, и тот самый, светловолосый.

– Вот этот, – страж сапогом указал на последнего, – положил четверых – караванщика и трех сопровождающих, из наших.

– Этот? – с сомнением спросил Ингр, даже вперед наклонился – Не путаешь?

– Ошибки нет, мой князь. Щенок неистов, как раненая росомаха, к тому же маг, – подтвердил страж и добавил, помолчав: – Снур захлебнулся водой из собственного бурдюка.

– Я говорил им, чтобы не лезли...

Одри услышала голос, звучащий глухо и безжизненно, но даже в эту минуту не утративший свойственной кочевникам напевности – и даже губу закусила, чтобы не охнуть.

«Он? Но как... быть того не может...»

Князь послал вопросительный взгляд стражнику, тот кивнул, подтверждая, что пленник говорит правду. Ингр Пегий нахмурил кустистые брови и сделал знак охраннику, который стоял подле обвиняемых. Тот подошел к сидящему на коленях магу, запустил пальцы в светлые волосы и рывком запрокинул тому голову, заставляя смотреть на Ингра.

Сердце Одри подпрыгнуло до самого горла: лоб молодого эльна был залит кровью, лицо осунулось, но глаза эти, эту родинку на левой щеке она не могла не узнать.

«А-Лиль».

– Почему он еще жив? – спросил Ингр не без интереса разглядывая невольника.