Сказки о Бессомненных

Глава 12

— Делать, Заинька, надо то, что по кайфу, понимаешь?

Люди сидела, развалившись в кресле на кухне с сигаретой в одной руке и книжкой в мягкой обложке в другой.

Зайка сидела напротив за столом, усердно выводя линии в блокноте. Перед ней – красное яблоко.

Цис, проплывающая мимо, заглянула ей через плечо:

— Да, натюрморты, похоже, не твое, — сказала она и тут же пропала, будто и не было её в этой кухне вовсе.

— Спасибо, — буркнула девочка, берясь за ластик.

— Ты и так в жизни делаешь много того, что тебе не нравится, — продолжала Лючи, — ну хоть в творчестве то перестань изгаляться над собой! Нужно тебе больно это яблоко.

— Но надо же начинать с малого.

— Ты можешь начать с другого малого, с чего-то малого что тебе хотя бы действительно понравилось.

Зайка уставилась на незаконченный рисунок, в котором все было не так. И ненависть к себе и своим навыкам почти вылилась на бумагу, но твердый взгляд Лючи поверх стола неожиданно твердо удерживал это море на месте.

Девочка оглядела кухню. Снова посмотрела на рисунок. И еще раз осмотрелась кругом.

Взгляд упал на Григория, что на удивление все еще был на месте. Стоял в углу подоконника, подмигивая темными глазницами. Зайка взяла его в лапки. Перетащила на стол. Покрутила так и эдак. Набросала первые линии – контур. И получились они хорошо и свет оказался тот.

Лючи молча читала напротив. Зайка крутила Григория, почти невежественно. И там, где должны крепиться позвонки неожиданно оказалась бумага ржавого цвета. Девочка дернула. Там, где не мог, поместиться конверт, - лежало письмо. Запечатанное и на вид древнее, с темными пятнами и запахом подвалов.

Зайка, не удержав интерес, вскрыла осторожно клапан, на колени выпал листок. Со смутно знакомым почерком.

«Знаешь, в моей голове ты все такая же возмутительно веселая. Ты входишь в чужие кухни, как к себе домой и смеешься только над действительно смешными шутками.

Тебя ждут каждый раз и тяжело вздыхают, если ты не приходишь. Ты отправляешь грустную скобку и "не получилось", а тебе всё прощают. Не думаешь, что тебе скажут и наугад выбираешь вещи. Раз в месяц тебя можно встретить в любимом баре и даже если все сидят - ты будешь танцевать.

По вечерам ты иногда сама собираешь стол, точнее делаешь вид, что собираешь, а на деле просто ставишь чайник. Твои гости всех интересней. Они пьют чай, ты варишь кому-то кофе и быстрее наступает весна.

В моей голове ты все так же непозволительно уязвима. Ты легко обижаешься и действительно можешь никогда не вернуться. Ты исчезаешь так, будто бы всех предупредила, не оповестив никого. Вот как сейчас.

Ты все так же любишь балконы и петь песни на незнакомых всем языках. Да и на знакомых тоже. У тебя все так же нет голоса, но потрясающий вагон обаяния. И заразительная улыбка.

Ты читаешь стихи с друзьями на кухне, в подвале, под чьим-нибудь ухом. Вы скандируете все что придет на ум. А потом ты говоришь о невозможно низком, переходя в высокое и обратно. Отшучиваешь, что все это не имеет значения. Но вот так говорить это уже искусство

А знаешь, в моей голове я все еще могу до тебя дотянуться».

Зайка пару минут молча пялилась в листок, прежде чем положить его на стул.

— Тут вот, в Грише было…

Лючи перевела взгляд на листок, недоуменно приподняв брови. Взяла листок, пробежалась глазами. Зайка видела, как растерянно почти испуганно вытянулось лицо.

— Это ты писала? – осторожно спросила она.

Лючи пожала плечами, но Зайка научилась читать их ответы, вот так, по полу-жестам и кивкам.

— Забудь. Это было давно. Видишь конверт какой – древность.

И Зайка отступила. Письмо пропало куда-то. Череп нарисовался удивительно хорошо и удачно.

Лючи сидела молча. Но все та же Лючи.

А на следующий день Григорий исчез. Просто испарился с подоконника, и никто не знал в какой момент.

— Может еще вернется, — хмыкнула Лючи.

— Ага, как Карлсон, — ответила Цис.