Сказки старого папоротника

Сказка третья. Яшка

Город просыпался рано. Солнце ещё не успело взойти, а из кузни доносился звон металла, над прачечной поднимались клубы пара вместе с весёлыми голосами перекликающихся прачек, скребли мётлами землю перед лавками мальчики на побегушках, стук топора и визг пилы выдавали плотников.

В гончарной мастерской тоже поднялись рано. Поскрипывал гончарный круг, на нём из податливой глины умелые сильные руки создавали чашу. Это была уже третья за утро. Гончар поставил готовую чашу сушиться и вытер пот со лба. Он посмотрел на подручного. Смуглый чернявый паренёк с серьгой в ухе заканчивал разрисовывать уже обожженную и покрытую глазурью вазу.

— Ну как, дядька Егорий, глянется? — спросил он, поставив вазу на стол и оглядывая со всех сторон.

Гончар, названный дядькой Егорием тяжело вздохнул.

— Никак, не глянется? А по мне — так хороша, — удивился подручный.

— Хороша, — опять вздохнул гончар. — Вот есть в тебе искра Божия, Яшка. Такую красоту намалюешь: любо-дорого. Вот не приворовывал бы — цены б тебе не было. Сил нет — перед соседями извиняться. Чуть где что плохо лежит и ты тут! Никак кровь в тебе цыганская есть?

— Нету, дядька Егорий, — немного подумав, сказал Яшка, не знавший родителей. — Цыгане коней любят, а я — как огня боюсь. Да и лошадки меня не чествуют.

— И то правда, — согласился гончар.

Даже смирная кобылка Карюха, которую они запрягали в телегу — везти горшки да вазы на базар, норовила при случае Яшку лягнуть. А запрячь себя подручному позволяла, лишь когда её придерживала Наталка, младшая дочь вдового гончара. Старшие сыновья его давно разлетелись из дома отчего. С улицы раздалась выводимая чистым девичьим голоском песня:

Ох ты, доля, ты долюшка,

Ох ты, вольная волюшка,

И куда же ты сгинула,

Что ж меня ты покинула?

Есть наряды венчальные,

Есть кольцо обручальное,

И жених-то хороший,

Из себя весь пригожий.

Не суров у меня свёкор батюшка,

Не сварливая свекровь-матушка,

И добра-то золовушка-свет,

Да вот волюшки больше нет.

— Славно поёт Наталка, вишь, заневестилась девка, — сказал Яшка.

— Но-но, — пригрозил ему гончар. — Ты мыслю эту из башки-то выкинь. А то отшибу вместе с башкой.

— Да что ты, дядька, она ж как сестра мне. Да и сам ведаешь — по сердцу мне Марфа, дочка купеческая, — горячо заверил Яшка.

По нахмуренным бровям наставника Яшка понял, что новых поучений избежать не удастся. И не ошибся.

— Ты эту думку выбрось, паря, куда нам со свиным рылом в калачный ряд. Не ровня ты ей. А на то, что поглядывает на тебя Марфушка, не смотри. Слыхал я, что отец её с другим купцом уж сговорился насчёт свадебки… Куда, чертов сын?!!

Но Яшки уже и след простыл.

Так выскочил, Наталку, завтрак им несущую, чуть с ног не сбил.

— Что это с Яшей, тятенька, несётся, будто ужаленный?

— Да сказал ему, что Марфушку сосватали.

Наталка нахмурилась, как недавно отец.

— И что он в этой капризнице нашёл? Разве что — рожа смазливая да приданное.

Гончар подозрительно оглядел дочь. И впрямь заневестилась. А как осерчала-то. Неспроста.

— Да ты, девка, никак по Яшке сохнешь? Ох, лишеньки. Нужен он тебе? Хотя, не воровал бы… — гончар задумался. Но потом, махнув рукой, заключил: — Горбатого могила исправит. Забудь его, Наталочка.

Он подошёл и обнял за плечи заалевшую, как маков цвет, дочь.

Яшка же, выманив Марфу в сад и спрятавшись вместе с нею от отцовского ока за деревьями, горячо шептал:

— Марфушенька, бежим, ладушка, в соседнем селе обвенчаемся, в тех же Озёрках. Не пропадём.

— Ох, Яша, не дело то, без дома, без денежки, в людях жить. Не простит батюшка самовольства, — Марфа тревожно огляделась по сторонам и, понизив голос, продолжила: — Слыхала я, что в эту ночь на Ивана Купалу папоротник зацветёт. Служанка наша ходила бельё полоскать, да случайно об том разговор двух девиц подслушала, а девицы-то русалки оказались. Так служанка от реки бежала — бельё забыла. Ну, батюшка её высечь приказал, бестолковую. Вот знать бы, где папоротник искать! Ты бы пошёл, Яша, поискал. Сорвёшь цветок, клад тебе и откроется. Тогда родители мои благословенье дадут.

Яшка в затылке почесал:

— Да, кажись, знаю я местечко, где папоротник старый растёт, да ведь, говорят — нечисть всякая в такую ночь цветок сторожит да тех, кто за ним приходит, изводит.

Марфа нахмурилась, ножкой топнула.

— Ах вот как ты меня любишь, — говорит. — Нечисти забоялся! Вот выйду за Прохора-купца, будешь знать!

— Что ты, ласточка моя, касаточка. Всё сделаю, как сказала. Добуду цветок заветный и клад открывшийся! — воскликнул Яшка.

— Вот то-то же! — улыбнулась Марфа и милостиво подставила щёку для поцелуя. Но тут же выскользнула из объятий и, попрощавшись, побежала к дому, сказав на прощанье: — Без клада и на глаза не являйся.

Пошёл Яшка в раздумьях в мастерскую, Иванова-то ночь как раз нынче и будет. Весь день работал, как в тумане. Гончар увидел, поставил горшки лепить, чтоб не перепортил ваз, да при обжиге не искалечился по невнимательности. С расспросами не приставал, понимал, тяжко парню. Наталка, обед когда приносила, хотела, было, разговор завести, да шикнул на неё отец, не до тебя, мол, Яшке.

Вечером отправился Яшка в лес, хотел попрощаться с гончаром да его дочкой, но побоялся, отговаривать начнут.

Хорошо помнил парень место, где на полянке растёт старый папоротник. Не раз, не два мимо по тропке крался в бытность свою кладбищенским вором. Было и такое в Яшкиной судьбе кочевой, он то от всех скрывал — стыдно. Пока не появились люди близкие, не было стыдно. Яшка от такой мысли аж остановился. А ведь и правда — дядька Егорий с Наталкой ему, сироте, родными стали. Да и соседи, хоть и серчали за вещички сворованные, зла долго не держали.

Темнеть начало. Издалека, от реки доносился смех и крики. Видать, костры разводили. Папоротник Яшка быстро нашёл, сел напротив на землю, обхватил колени руками, ждать приготовился. Ждал-ждал, да и задремал. Проснулся оттого, что свет в глаза бьёт. Смотрит: а папоротник-то расцвёл. Ему бы цветок быстрей хватать, а Яшка замер — любуется. Диво-дивное, чудо-чудное, красота неописуемая. Невелик цветок, а столько жизни в нём, столько света! Лепестки то огненно-красные, то розовые, как заря, то белей снега белого. Переливаются, кругом всё освещают. И не поднялась у Яшки рука цветок сказочный сорвать-погубить. Что мёртвое золото кладовое против красы живой! Коли любит Марфуша, то и без клада за него пойдёт, а нет — так не судьба. Вздрогнул Яшка от думки такой, как кто нашептал на ухо.