Сказки старых переулков

История шестнадцатая. «В шесть часов вечера после войны»

До войны эта часть города была застроена одноэтажными домиками, среди которых преобладали аккуратные беленые хаты под железными крышами, выкрашенными в зелёный или красный цвета. Единственным зданием, возвышавшимся над окрестными кварталами, была новенькая школа: четыре этажа, большие эркеры в угловых кабинетах, а у подножия широкой лестницы – каменные львы, по слухам, доставленные из какого-то разорённого барского поместья.

Город бомбили, город горел. Город отчаянно сопротивлялся наступающему противнику, и, даже частично оккупированный, продолжал драться – настороженный, затаившийся, не дающий покоя врагу ни днём, ни ночью. Ждущий освобождения. Когда же освобождение пришло, не осталось почти ни одного целого домика. Над воронками от бомб и чёрными скелетами пожарищ возвышались только три из четырёх наружных стен закопчённой школы, и у подножия лестницы валялись разбитые на куски каменные львы.

Школу восстановили, а на месте беленых хат появились аккуратные двухэтажные дома на два подъезда. По четыре, квадратами, они обступали тихие дворики с сарайчиками, гаражами и голубятнями. В палисадниках со стороны улиц разрастались сирень и шиповник, во дворах у подъездов собирались по вечерам жильцы. Играла музыка, за столиками резались в домино, звенел детский смех. В тёплых летних сумерках мелькали в свете редких фонарей силуэты влюблённых парочек, дрожащим шёпотом произносились признания и клятвы.

Дети подрастали, сменялись в домах жильцы и поколения, и на исходе века то, что после войны строилось, казалось, навсегда, пошло на слом, превратившись в груду битого кирпича, треснувших досок и никому не нужных воспоминаний. Исчезли в облаках пыли и строительном мусоре вросшие в землю сарайчики с крохотными окошками, развалились гаражи, многие из которых так никогда и не дождались автомобилей. Кое-где квадраты старой застройки исчезли полностью, но этот ещё держался. Двух домиков из четырёх уже не было, а от голубятни осталась лишь одна стенка: сетчатый четырёхметровый обломок сиротливо торчал под неприветливым серым небом, и, зацепившись за его верх, скорбным флагом развевался на ветру кусок грязного полиэтилена.

* * *

Василий Кузьмич этой весной болел почти беспрестанно, и когда в конце апреля тепло, наконец, пришло в город, он взамен привычной лавочки проводил почти все дни у распахнутого настежь окна. Со второго этажа было хорошо видно всё, что происходило за забором из профлиста: бульдозер, занимавшийся расчисткой, уже нагрёб по краям площадки кучи строительного мусора, а экскаватор начал рытьё котлована – в дальнем конце участка, у самого школьного забора, добротного, ещё до войны выстроенного из прочного «царского» кирпича.

Одетый в чёрное пальто с потёртым каракулевым воротником, надвинувший по самые брови шапку-«пирожок», старик полудремал, разглядывая стройку, когда в конце рабочего дня экскаватор вдруг замер с ковшом, занесённым над ямой. Водитель высунулся, всматриваясь во что-то среди комьев земли, затем заглушил двигатель и отправился за прорабом. Следом прекратил фыркать и порыкивать бульдозер, со всех концов площадки собрались рабочие. Коренастый плотный прораб в сдвинутой на затылок каске постоял у края ямы, от души сплюнул и принялся звонить куда-то по мобильному.

Спустя полчаса во двор вкатился дорогой внедорожник, и подрядчик – молодой человек с модной стрижкой, в белоснежном свитере, зауженных джинсах и приталенном пальто – выслушивал рассказ прораба, разглядывая всё ту же яму. Потом коротко отдал приказания, брезгливо осмотрел свои кроссовки, на которые попала грязь, и уехал. Прораб ещё раз сплюнул, громко забористо выругался и, махнув рукой экскаваторщику, отошёл от раскопа.

Василий Кузьмич, успевший к тому времени достать из шкафа старый театральный бинокль – память о жене – пытался понять, что же вызвало такую суматоху. Ковш экскаватора пошёл вниз, зачерпнул. Механическая рука поднялась и опрокинула чашу над кучей строительного мусора. На битые кирпичи, поломанные доски и перекрученные огрызки кровельного железа посыпались комья земли, между которыми мелькнуло что-то желтоватое. Откатилась в сторону ржавая каска, и из неё на самый край насыпи выпал человеческий череп, уставившись пустыми глазницами в пасмурное весеннее небо.

* * *

Город бомбили, город горел. Город отчаянно сопротивлялся наступающему противнику, но в начале лета враг прорвался к дальним слободам, и бои начались уже на улицах. Дрались за каждый квартал и каждый дом, а когда сил держаться в них почти не осталось – отошли за реку и на северные окраины, организовав новую линию обороны. Каждую ночь в оккупированный город пробирались небольшие группки разведчиков, собранные из бойцов и местных жителей, знавших каждый закоулок и каждый двор. Многие не возвращались.

Мальчишка, перебежав через улицу, взлетел по школьному крыльцу, мимо двух побитых осколками каменных львов, и прошмыгнул под створку двери, висевшую на единственной петле. В просторном вестибюле стояли столы, по полу были рассыпаны листы бумаги, обломки стульев, пустые оружейные ящики. Когда весной на подступах к городу готовили оборонительные позиции, в школе помещался вербовочный пункт добровольческого батальона. В гардеробной справа записавшимся выдавали винтовки и патроны, а левую занял под «кабинет» батальонный комиссар.

Васька помнил, как в этом самом «кабинете» горячо спорил с комиссаром их учитель физкультуры. Статный высокий богатырь с пронзительно-голубыми глазами, он ещё в юности раз за разом привозил золотые медали с соревнований юниоров. Учителю прочили олимпийские рекорды и мировую славу, но подвело сердце – и дверь в большой спорт оказалась закрыта. Зато открылась другая, и бывший штангист пришёл в только что построенную школу, добротой и весёлым характером быстро завоевав любовь всей окрестной детворы.