Сказки старых переулков

История двадцать третья. «Лежачий камень»

Его прапрадед – длинный, приземистый холм, похожий очертаниями на огромного спящего медведя – хорошо помнил, как пришли первые люди. Сначала они возились на пустошах, там, где неширокий ручей петлял и терялся среди топких болотистых берегов, поросших камышом и осокой. Собирая по крупицам из воды драгоценное олово, поколение за поколением люди поднимались всё выше, и выше, и выше, пока, наконец, не добрались до скалистого уступа, нависавшего над тёмной чистой водой.

И тогда люди принялись за холм. Упорством они не уступали камню, и снова поколение сменяло поколение, а исток ручья превращался в пещеру. Всё глубже, и глубже, и глубже, в изначальную тьму недр уходили коренастые и косматые, пахнущие маленьким огнём, существа. Не тем, большим и могучим пламенем, что дало жизнь камням и до сих пор ворочается в самом сердце матери-земли, и не тем, что иногда срывается с небес и с жадностью пожирает деревья. Люди пахли собственным огнём, они приносили его с собой в рудник, и разжигали у входа, отгоняя диких зверей и ночных духов.

Кто-то из них, коренастых и косматых, вырубил однажды в граните его прадеда. Это был не самый большой из менгиров, что там и сям поднимались над окрестными болотами, но всё же в нём было добрых три человеческих роста, и два взрослых мужчины едва могли обхватить его, взявшись за руки. Самая широкая из четырёх грубо отёсанных граней была развёрнута так, чтобы каждое утро приветствовать восходящее солнце. Противоположная ей была самой узкой, она каждый вечер провожала умирающее светило в царство теней, и перед ней же время от времени вспыхивали в сумерках погребальные костры.

Его дед хорошо помнил тот день, когда был расколот менгир. Другие люди, высокие и светловолосые, чьи тела покрывали причудливые узоры из синей вайды, пришли однажды из края, где рождается солнце – и так началась война. Коренастые и косматые были упорны, но как вечный гранит когда-то отступил под их ударами, так и сами они откатывались всё дальше, и дальше, и дальше, оставляя пядь за пядью свою землю пришельцам. В конце концов тем, первым, пришлось уйти вглубь болот, на крохотные островки, пути к которым надёжно скрывали бездонные топи – а светловолосые стали рушить поставленные предшественниками менгиры, утверждая свою власть над завоёванными землями.

Прадед упал в ноябре, когда по низкому серому небу над болотами тянулись стаи возвращавшихся с севера диких уток. Светловолосые люди в тот день были хмурыми и раздражёнными: болотные жители совершили очередной набег, и один из вождей захватчиков погиб в схватке. Упавший менгир раскололся на три неравных части, две из которых люди оставили там же, прорастать мхом на покатом склоне холма, но верхушку – самую маленькую и самую легкую – они облепили, словно муравьи, и унесли с собой.

Тащить гранитный обломок было тяжело, но светловолосые не оставили своей затеи. Несколько дней ушло у них на то, чтобы преодолеть путь через топи, и тогда перед камнем открылась совсем другая земля, с лесистыми холмами и долинами, покрытыми мягкой травой. Недалеко от границы с болотным краем, на высоком, расчищенном от деревьев холме, уже был насыпан курган. Верхушку расколотого менгира подняли на курган и установили у его южного края, а трое светловолосых принялись за новую работу. Они царапали, и царапали, и царапали гранит, и взамен грубых следов, оставленных первыми резчиками, придавшими граням начальную форму, появлялись замысловатые узоры и человеческие фигурки.

Весна сменялась осенью и осень весной, над курганом проплывали в небе дикие утки, и приносили с собой привет от оставшихся на болотах старших братьев и других родичей, а люди, казалось, забыли про камень, который так тщательно покрывали узорами. Курган вождя порос сначала травой, потом молодыми деревцами, а затем над земляной насыпью зашумел и настоящий вековой лес. Гранитная глыба с боками, рисунок на которых от ветров и дождей изрядно поблёк и потёрся, всё так же охраняла южную оконечность кургана, и у её подножия теперь сходились три тропы – с запада, востока и юга.

Именно по южной пришли те, новые. Их стальные доспехи чуть позвякивали на ходу и сверкали под лучами летнего солнца, поскрипывала кожа ремней и слышалась негромкая чужая речь. Люди шли по пять в ряд, ровным уверенным шагом, словно один большой невиданный зверь, и вёл их человек в гребенчатом шлеме. Пока длился короткий привал, предводитель отряда поднялся по склону наверх, к камню, и долго рассматривал узоры на его поверхности – особенно его почему-то заинтересовала одна из фигур, запечатлённых древними резчиками.

Спустя время тот же отряд двигался по той же дороге в обратную сторону, но теперь между воинами в сверкающей стали шагали связанные светловолосые люди. Возле камня, отмечавшего перекрёсток дорог у кургана давным-давно забытого вождя, предводитель в гребенчатом шлеме вновь сделал привал. Когда же отряд продолжил свой путь, пленники – их тела ещё кое-где покрывали остатки синей краски, не смытой потом и кровью из ран – словно муравьи согнулись под тяжестью больших носилок, на которые был водружён обломок древнего менгира.

Новое путешествие его деда оказалось не слишком длинным: едва позади осталась последняя гряда холмов, тянувшихся плавными волнами с севера на юг, отряд вышел на широкий луг, полумесяцем вклинившийся в чащу букового леса. Здесь, на некотором удалении от последних деревьев, возвышался надёжно подогнанный бревно к бревну частокол со сторожевыми башнями. В укреплении кипела жизнь: одни отряды выходили через распахнутые ворота, другие возвращались из патруля, слышалось ржание лошадей и перестук топоров, тянуло дымком от костров и запахами готовящейся пищи. К югу от частокола, под защитой рва и земляной насыпи, теснились друг к другу соломенные и дранковые крыши небольшого поселения.