Сказки старых переулков

История двадцать четвёртая. «Пенсне с изумрудными стёклами»

Если спуститься в низовья, к реке, где когда-то лепились один к одному на косогорах домишки Мокрой слободы, то в одном из тамошних сонных переулков можно отыскать старый двухэтажный дом. Фасадом он растянулся вдоль улицы, а тыльной стороной и боковой пристройкой выходит на застроенный сарайчиками и заваленный разной рухлядью дворик, отделённый от соседского сада добротным, но невысоким забором. Над забором, чуть не придавливая его к земле, склоняется половина разваленного молнией кряжистого тополя – всё, что осталось в прежней слободе от Ляшского подворья, где жил когда-то колдун.

Правда, сам себя этот человек именовал магистром Игнациусом, мастером механики, алхимии и точных наук, но горожанам было не до тонких материй. С них хватало и того, что чужеземец – бывший, вопреки устоявшимся за подворьем прозвищем, не ляхом, а чистокровным баварцем – поселился в «недобром» доме. Потемневший от времени дубовый сруб с мелкими подслеповатыми окошками-бойницами, как говорили, доводился ровесником и острогу, который к моменту появления в городе магистра Игнациуса уже лет пятьдесят как был разобран из-за крайней ветхости, и древнему монастырю, маленькая колокольня которого дремала на солнышке по соседству с переулком. Охотников поселиться на пустовавшем подворье долго не находилось: сказывали, что, несмотря на близость святой обители, каждую последнюю пятницу месяца здесь справляют свой шабаш черти и ведьмы. Что на Ивана Купалу под большим тополем восседает сам Водяной из реки. Что стоило только кому-то войти в дом, как по закоулкам избы начинали шуршать то ли злыдни, то ли шишиги, а то ли и ещё кто похуже.

Либо иноземец сам знался с бесами, либо местная нечисть была ему нипочём, но весной, когда на тополе появились первые листочки – серебристо-зелёные сверху и пушисто-белые снизу – магистр Игнациус приобрёл в городской ратуше права на подворье, и вскоре в старом доме обосновался новый жилец. В главное здание подводу за подводой целую неделю возили разномастные тюки и коробки, а в приземистом флигеле, медленно враставшем в землю в углу сада, поселилась супружеская пара, которая должна была присматривать за хозяйством. Вездесущим кумушкам понадобилось совсем немного времени, чтобы прознать о разноцветных огоньках в окошках дома и странных звуках, доносившихся то ли из него, то ли из подвалов под ним. А уж вонючий дым, порой начинавший валить из трубы, на собственных носах прочувствовали все в слободе.

Старое подворье обрастало новыми слухами и сплетнями, но магистра Игнациуса такое положение дел волновало мало. В иных краях можно было бы опасаться, что научные штудии в один прекрасный день прервёт неожиданный визит фанатичных церковников или городской стражи. Но здесь, как он прекрасно знал по опыту, боязнь перед новым и неизвестным уживалась в обывателях с поразительной практичностью, и отношение к людям его профессии определялось простой формулой: ежели от ведуна может быть прок, то пущай живёт, токмо чтоб не вредительствовал. В свою очередь мастер механики и алхимии в тех случаях, когда ему доводилось бывать в городе, только что не лучился вежливостью и обходительностью. Быстро выучив язык – хотя до конца жизни так и не избавившись от лёгкого акцента – он постепенно расположил к себе горожан, а ближайшие соседи даже стали испытывать нечто вроде гордости: ведь не где-нибудь, а именно у них в слободе поселился такой учёный человек!

Впрочем, при всём при том магистр никогда не принимал у себя гостей, предпочитая беседовать с нечастыми визитёрами прямо на крыльце или в сенях. Минуло лет пятнадцать или двадцать после того, как он поселился на старом подворье – и горожане стали всё реже встречать на улицах знакомую сухощавую фигуру в коричневом камзоле, с козлиной бородкой на вытянутом, скуластом лице, и в неизменном пенсне с изумрудными стёклами на кончике острого носа. Большую часть времени магистр Игнациус теперь проводил дома, завесив все окошки так, что снаружи было невозможно разобрать, что творится внутри, а из дома наружу не проникало ни лучика света. Вонючий дым из трубы исчез, как и странные, будто приглушённые толщей земли звуки. Даже пожилая супружеская пара, неизменные слуги баварца, случалось, целыми днями не видели хозяина, согласно его распоряжениям оставляя готовые завтраки, обеды и ужины на столике в сенях.

Так продолжалось год или два, до памятной грозы, налетевшей на город в середине мая. Природа разбушевалась над речным берегом, ближайшие к воде дома подтопило разливом, а иные и вовсе обрушились, подмытые быстро поднимавшейся водой. На холмах с крыш срывало черепицу и дранку, словно сумасшедшие звонили колокола во всех окрестных церквях, бесились лошади извозчиков в конюшнях, выли собаки, спрятавшись в будки, а коты, говорят, целую неделю после миновавшей грозы отказывались вылезать из-за печек. Горожанам тоже досталось изрядно – кого придавило упавшим деревом, кто утоп в половодье, а несколько домов и вовсе подожгло ударами молний. Сгорело и подворье: как позже установила следственная комиссия, молния попала в тополь рядом с домом, с дерева перекинулась на кровлю и, видимо, какая-то искра оказалась на чердаке, моментально запалив веками сушившуюся древесину. Магистр Игнациус, к тому времени – как посчитали чиновники из ратуши – спавший, сгорел вместе с домом, не почуяв вовремя запах дыма.

Правда, у старого слуги было на этот счет своё мнение. С его слов выходило, что дом вспыхнул сам по себе, разом и со всех концов, а молния ударила в тополь уже после, когда огонь разбушевался вовсю. Однако чиновники из ратуши только отмахнулись от таких показаний: слишком много было хлопот в пострадавшем от грозы городе, чтобы заниматься расследованием там, где и так всё ясно. Согласно обнаруженному у нотариуса завещанию Игнациуса, всё подворье в случае его кончины оставалось за супругами, и потому их предоставили самим себе – разбирать пепелище и спокойно доживать свой век в маленьком флигеле. От лаборатории магистра мало что уцелело: искорёженные пламенем и упавшими балками металлические конструкции, бывшие когда-то приборами, несколько ящиков с разными химикалиями, извлечённые бывшим слугой из глубокого подпола. Да ещё непонятно каким чудом не тронутое пожаром пенсне с изумрудными стёклами, которое старик обнаружил под обвалившейся стеной той комнаты, что служила хозяину спальней. Скудные находки были вскоре проданы старьёвщику, и город постепенно забыл про магистра Игнациуса.