Сказки старых переулков

История двадцать девятая. «Колдун и душа»

Пожалуй, самым первым из его воспоминаний – таким, детским, которому полагается быть солнечным и светлым – было о том дне, когда его чуть не убили на рынке.

Мальчишка скакал, как заяц, ныряя под прилавки, перепрыгивая через разложенные на земле горки тыкв, выбивая лотки с семечками из рук зазевавшихся торговцев. Уши его покраснели от брани, которая неслась в спину, а сердце билось через раз: удар – и замрёт где-то высоко, у самого горла. Ещё удар – и опустится ниже пяток, и снова замрёт.

А началось всё с того, что он стянул грушу. Груша была аппетитная, сочная, мягкая, так что легко проминалась под пальцами, пачкая их липким душистым соком. И надо же было ему стащить её у Анны. У той самой Анны, что всегда стояла с лотком на углу, за будкой квартального, рядом с входом в цветочный павильон. Ну, той, у которой в ухажёрах здоровенный детина-грузчик из мясных рядов.

Этот детина с дружками как раз выходил из кабачка «Хромой конь», когда увидел прямо через дорогу вопящую диким голосом свою бабёнку и удирающего мальчишку. Может, грузчику спьяну померещилось, что босоногий унёс всю дневную выручку благоверной, а может, ещё что – но хмельная компания разом кинулась в погоню. К ним присоединились ещё два-три человека знакомых из рыбных рядов, кто-то из владельцев втоптанных теперь в булыжник мостовой семечек, и злобный дед, торговавший тыквами. Он поспевал в самом конце процессии, шустро стуча клюкой, а замыкал погоню местный дурачок Митрошка, искренне не понимающий, из-за чего поднялся сыр-бор, и потому улыбающийся всем встречным.

Они загнали мальчишку во двор за молокозаводом. Он метнулся влево-вправо, но двор оказался закрытым. Попытался в прыжке подтянуться на крышу навеса в дальнем конце – не достал. А матерящиеся преследователи уже не спеша выстраивались полукольцом и готовили в руки, кто во что горазд: кол из палисадника, крепкую дубинку, широкий кожаный ремень с тяжёлой пряжкой…

Мальчишка злобно, рысью зыркнул на них и запустил несчастной измятой грушей в грузчика из мясных рядов:

– Да на, подавись, жадоба!

И скрючился калачиком у стены, закрывая руками голову. Как его начали бить, он не помнил – помнил только один из первых ударов, жгучий и хлёсткий: кажется, как раз обладателя ремня с пряжкой.

А потом разом всё кончилось. Ухнуло, стукнуло, завертело – и мальчишка вдруг обнаружил, что сидит у той же стены, а здоровенные мужики с воплями удирают, теснясь в узком проходе из двора. По рукам босоногого, покрытым ссадинами, бегали, мешаясь с ручейками крови, изумрудного цвета огоньки. Лежал на земле грузчик из мясных рядов, изумлённо глядя в хмурое от туч небо невидящими, враз протрезвевшими глазами.

Митрошка подошёл, погладил по голове ошалелого от страха и вида мёртвого тела мальчишку и извлёк откуда-то из своих лохмотьев румяное яблоко.

– На-а…

Уже после истории с грузчиком о нём пошла нехорошая слава. Но когда глава окрестных хулиганов, у которого вместо всех имён и фамилий была только кличка Штырь, попробовал «притянуть мальца к работе», а потом был найден у старого тополя рядом с чайной… Так ещё ладно бы просто у тополя: половина туловища Штыря приросла к дереву с одной стороны, а половина – с другой. С тех пор с мальчишкой никто не рисковал связываться. Даже квартальный, мужик суровый, но справедливый, лишь строго посматривал порой, когда босоногий проходил мимо его будки, но воздерживался от каких-либо замечаний.

Как-то летним днём, когда мухи сонно гудели над рыночной площадью, словно передразнивая такой же сонный гул людских голосов, перед мальчишкой остановился старик. Высокий, не по-старчески прямой и крепкий, он небрежно ткнул в босоногого изящной тросточкой и велел:

– Ну-ка, поднимись.

Мальчишка оскалился волчонком и так же небрежно поднял руку. Изумрудные огоньки быстро забегали по ней. Босоногий посмотрел в глаза старику.

– Поднимись, я сказал.

Тросточка хлёстко опустилась на руку и огоньки, к изумлению мальчишки, разом погасли. Старик со скучающим видом промокнул платочком тонкую бородку и завитые усы, после чего сказал:

– Идём.

И направился вверх по улице, даже не глянув, выполнено ли его приказание. Мальчишка пошёл. Мальчишка никогда ещё не видел, чтобы огоньки погасли без его разрешения, будто испугавшись ещё большей силы.

Так маленький колдун получил учителя.

– Ещё раз. Переверни. Сядь. Встань. Ещё раз. Переверни. Ровнее! Ровнее, я сказал!

Старый Януш никогда не жалел своих учеников. Он вообще никогда никого не жалел. Впрочем, не было ещё случая, чтобы Януш, однажды взяв ученика, выгнал его затем за порог, или замучил до смерти в бесконечных упражнениях. Мальчишки – только мальчишки, и никогда девчонки – входили в ворота его просторного двора на углу Стрелецкой, на самом склоне холма, откуда открывался вид на домики и сады далеко окрест; входили на восемь лет, и все восемь лет никто не ведал, что происходило с ними за этими воротами. А когда наступал срок, из ворот выходили молодые люди. Крепкие, прямые, чем-то напоминающие своего учителя, с такой же задумчивой складкой на лбу, суровым взглядом из-под бровей и то ли презрительной, то ли скучающей манерой в речи. Они в последний раз кланялись стоящему в воротах Мэтру Янушу и расходились на все четыре стороны света.

Босоногий – хотя теперь он носил добротные, хоть и небогатые, сапоги с острыми носами и стальными пряжками – вышел из этих ворот в канун своего двадцатилетия. Так, во всяком случае, сказал учитель, и столько можно было дать тому, кто был когда-то рыночным мальчишкой. Он тоже поклонился воротам и Мэтру Янушу, и впервые за долгое время тот изменил своей молчаливой манере провожать учеников: