Сказки старых переулков

История тридцать первая. «Уставший ангел»

Он, должно быть, спал, потому что Город, по которому он шёл, был хотя и знакомый, но всё-таки иной. Улица круто сбегала с бровки холма вниз, к мосту, но этот мост тянулся над Рекой, над давным-давно не существующими заливными лугами. Спуск сместился туда, где он пролегал лет полтораста назад, и на левой обочине вместо поросшего травой склона снова поднялись нахохленные двухэтажные домишки. Громада отеля, нависавшего над маленьким парком, растаяла и исчезла – и словно воспрянули, потянулись в высь, к небу, старые деревья и окружённый ими памятник императору.

Он спустился из парка по широкой парадной лестнице и с удовольствием обнаружил, что попал в прежнее, канувшее уже в небытие, переплетение улочек, переулков, проходных двориков. Здесь никогда не слышали про автоматические ворота и камеры видеонаблюдения, зато знали в лицо и по именам всех ближних и дальних соседей. Дома лепились друг к другу под разными углами, подпирали соседа аркой дворового проезда, обрастали коротенькими боковыми флигелями, мансардами, балкончиками. Впереди, где уклон холма становился круче, крыши первых этажей часто превращались в террасы для вторых, и то тут, то там из выложенных кирпичом колодцев смотрели на тротуар подслеповатые полуподвальные окошки.

Он огляделся: всюду было пусто. Молчали сады, покрытые белой пеной цветущих вишен; молчали палисадники, где спешила отцвести сирень. Сероватое небо без солнца одинаково могло принадлежать и раннему утру, и летним сумеркам. Не только людей – не было видно ни собак, ни кошек, и даже несмолкающий гул, вечное дыхание Города, исчез. Он оглянулся, но переулки позади плыли, подёргивались туманом, в котором различимы были только отдельные детали: открытое окно во втором этаже с легонько колышущейся занавеской; верхушка дымовой трубы из красного кирпича, с проржавевшей и скособоченной, будто лихо заломленная набок кепка, флюгаркой; латунная табличка с именем жильца – буквы всё никак не желали встать в цельные слова – на зелёной, местами облупившейся от солнца, двери.

Короткий переулок, примерно на половине холма отходивший от главной улицы, тоже был пуст. Вдалеке слева маячила соткавшаяся из тумана колокольня церкви – лет уже шестьдесят как снесённой – а прямо перед ним поднялся кирпичный забор с проёмом, закрытым массивными деревянными воротами. Вживую они были точно такими же: добротными, словно вросшими в землю, но вживую калитка в правой створке никогда не была отперта. Он шагнул во двор, и впервые где-то далеко-далеко проснулся неясный смутный гул городских улиц. Прошелестел в ветвях ветер, принеся обрывки собачьего лая и звон трамвая, летящего по спуску, на котором уже много лет как убрали последние рельсы.

Вдоль дома шла дорожка из истёршихся каменных плит. На двух-трёх из них ещё можно было разобрать обрывки слов с ятями – в старой части Города когда-то было много таких лесенок, тротуаров и бордюров, материал для которых брали с уничтожаемых кладбищ. Он прошёл вдоль дома, мимо старого кряжистого ясеня, и оказался во втором дворике, где вдоль стены лепились в ряд почерневшие от дождей и зим навесы. Массивная стена из красного кирпича подымалась над их крышами метра на два, а в верхней её части, неровной и изломанной, ещё угадывались остатки оконных проёмов.

Мощёная дорожка здесь заканчивалась, но за стену вела явно натоптанная тропка. Он свернул на неё и оказался на бровке, подпёртой снизу толстой кладкой с контрфорсами – прежде они, должно быть, удерживали уже не существующий дом от сползания по склону. Кирпич во всей конструкции из красного превратился от времени в зелёный, а у основания и вовсе скрылся под толстым покрывалом мха. Кое-где в искрошившейся кладке пробивались пучки травы. Зато со стены открывался вид на всё пространство между двух отрогов холма – и казалось, что там нет ни улиц, ни переулков, но только теснящиеся друг к другу домики и сарайчики с маленькими дверками и совсем крохотными оконцами, а между ними – разделённые невесомыми палочками штакетников цветущие сады.

На верхушке третьего от угла контрфорса – широкого, словно зубец крепостной стены – сидел ангел.

Невысокий, худощавый, с тронутыми сединой волосами и усами шеврон, сидящий на контрфорсе больше всего походил на бухгалтера. Пришедшему даже померещилось, что и костюм у ангела соответствующий – кажется, проявились на мгновение аккуратно отглаженные серые брюки, вязаный жилет в ромбик, надетый поверх белоснежной рубашки. И вроде бы даже имелись чёрные нарукавники. Лицо сидящего было задумчивым и каким-то усталым. Чуть склонив голову набок, он разглядывал заброшенный сад у подножия подпорной стены, и сиротливо прячущийся за деревьями маленький домик, почти скрытый под плетями дикого винограда.

И всё-таки это был ангел. Пришедший ещё мгновение помедлил, затем сделал последние шаги и уселся рядом. Ветер, пробежав по садам, закружил белые лепестки, понёс их вниз, к Реке. Шум Города будто стал немного сильнее, казалось, ещё немного, и удастся различить отдельные голоса, фразы, слова, гудки машин – а может, фырканье лошадей и грохот телег по исчезнувшим булыжным мостовым.

* * *

– …и всё равно странно. Выбор вроде бы есть – и вроде бы нет. А смысл?

– Вечно вы пытаетесь всё выстроить в строгую цепочку причин и следствий, – усталое лицо на миг озарила лёгкая улыбка, и впервые серо-зелёные, с золотистыми крапинками на радужке, глаза ангела встретились с глазами человека. – Найти универсальную инструкцию: делай так – и будет хорошо, сделаешь иначе – будет плохо.

– Её нет, – хмурясь, кивнул человек.

– Её нет.