Сказки старых переулков

История тридцать пятая. «Пока играет скрипка»

Антрепренёр расстарался, и перед вокзалом вместо экипажа ждал роскошный «Бруо» с открытым верхом, начищенными до блеска латунными деталями и сиденьями из красной кожи – правда, задний их ряд сейчас укрывала полстина из медвежьей шкуры. Усаживаясь, приезжий аккуратно устроил на сиденье рядом с собой скрипичный футляр, и попросил шофёра в форменной куртке, собравшегося было поднять откидной верх:

– Оставь, любезный. И сделай милость, не спеши, хочу на город посмотреть.

Шофёр поклонился, захлопнул дверцу и, сев за руль, не спеша покатил прочь с вокзальной площади.

Солнце только начало подниматься на небосклоне, обещая ясный и морозный декабрьский день, и в центральной части города ещё царила дремота – здесь, в домах зажиточных горожан, просыпались поздно. Автомобиль обогнал полупустой вагончик конки, который тянули два бодро фыркавших паром из ноздрей чёрных битюга, и свернул на главную улицу. Промелькнуло немного смахивающее на средневековый замок или готический собор недостроенное здание с миниатюрными башенками на углах.

– Техническое училище, барин. Два года как начали, в передней части уже занятия ведут, а это крыло должны к весне окончить, – пояснил шофёр на вопрос своего пассажира.

Проехали городской сад с расставленными по нему, но пока ещё закрытыми, праздничными киосками и неподвижными каруселями. Миновали перекрёсток – отсюда с холма широкой дугой уходила вниз поперечная улица, и здесь, вынырнув, наконец, из-за домов, скрипача вдруг ослепило солнце.

– Конка-то теперь до самой Слободки идёт, новая ветка, только летом пустили! – говорил разохотившийся шофёр, не замечая, как блеснули – должно быть, от яркого света – в глазах пассажира слёзы.

Потянулись витрины магазинов, почти все с непременными еловыми венками и букетами, а то и с украшенной елью за стеклом. На одном из перекрёстков приезжий, будто высматривая что-то, подался вперёд, и улыбнулся, когда автомобиль поравнялся с заведением «Карл Леманн. Кафе-кондитерская». Здесь уже кипела работа: один помощник в белом фартуке сметал снег с узорчатой плитки у дверей, ещё двое торопливо разгружали с телеги какие-то ящики. На мгновение на пороге показался и хозяин: дородный, краснолицый, совершенно лысый, но зато с невероятно пышными моржовыми усами, полностью скрывавшими его рот. Грозно пошевелив ими, господин Леманн строго осмотрел помощников и снова исчез в заведении. Приезжий чуть слышно фыркнул, но шофёр, видимо, приняв это на свой счёт, затараторил:

– …точно так, барин, слово в слово! Ей-ей не вру! А их превосходительство, как есть…

– Да я верю, любезный, верю, – рассеянно отвечал пассажир.

Автомобиль катил дальше, мимо парадных фасадов, витрин, заснеженных каштанов, мимо бронзового памятника великому императору, с которого дворники как раз сметали насыпавший ночью снег. Мужчина, кутая ноги в медвежью шкуру, по временам долгим взглядом провожал то одну, то другую вывеску, словно припоминая что-то. В глазах его заблестели весёлые искорки, когда они миновали помпезную беседку с парой скамеек и часовой башенкой, установленную на тротуаре перед «Магазином колониальных товаров И.С. Третьякова». Проплыло мимо приземистое здание театра с причудливыми башенками и куполами, затем пожарная часть с каланчой, на которой расхаживала туда-сюда фигурка дозорного. Потянулся парк с аккуратно расчищенными дорожками и устроенной на центральной площадке ледяной горкой. Тут автомобиль лихо свернул влево, и они покатили уже прямо на солнце, стоявшее теперь над куполами старинного монастыря. Приезжий, щурясь от света, всматривался в ажурный силуэт высокой колокольни, когда шофёр остановил машину на углу монастырской площади, возле изящного здания в модном теперь стиле модерн.

– «Руайяль», – не без гордости отметил шофёр, открывая перед пассажиром дверку. – Лучшая гостиница в городе. Для вашей милости уже приготовлено, угловой люкс в третьем этаже, а господин Перрен ждут вас в ресторане завтракать.

* * *

– Хоть убей, до сих пор не понимаю: чего ради? Мы бы в столице втрое заработали, и ехать никуда не нужно. Да и холод какой! Словно мы тысячу вёрст не к югу, а к северу отмахали!

Господин Перрен, которому от матери-француженки, помимо звучной фамилии, досталось изящное и даже хрупкое на вид телосложение, демонстративно поправил на шее толстый вязаный шарф, с которым не пожелал расстаться и в гримёрке. Впрочем, его собеседник отлично знал, что жалуется антрепренёр для вида: от батюшки-славянина, выступавшего атлетом в бродячем цирке, Яков Семёнович унаследовал превосходное здоровье и недюжинную силу.

– А чем тебе тут плохо? – пряча усмешку, поинтересовался скрипач. Перед ним на столе стоял раскрытый футляр, и музыкант медленно вёл ладонью над пока ещё безмолвной скрипкой, словно лаская её, почти касаясь, но всё же так и не коснувшись. – Что же, билеты не разошлись?

– Да билеты-то разошлись прекрасно, – буркнул Яков, усаживаясь на маленьком диванчике. – И городок ничего. Провинция, конечно, но ничего. Просто не люблю я, когда не понимаю.

– Ну вот, видишь, билеты разошлись…

– Будто других губерний нету!

– Есть. Следующую ты сам и выберешь, обещаю.

Антрепренёр фыркнул и передёрнул плечами, но промолчал. Где-то недалеко слышался приглушённый гул зала, в котором рассаживались зрители.

– И почему, скажи на милость, тебя вдруг потянуло на народные танцы? – поинтересовался Яков Семёнович, с показным равнодушием рассматривая какое-то пятно на потолке в углу. – Я даже как-то и не припомню, чтобы кто-то разом собирал в одном выступлении Брамса и Дворжака.