Сказочные сны двух принцесс

Сон второй - Арианна

Когда я взяла в руки предмет, тщательно завернутый в белую марлевого типа ткань, я сразу поняла что это. Не могу сказать, что я испытала какой-то раболепный трепет или благодать, однако мурашки по спине пробежали. Я вздрогнула, ибо давно не испытывала ничего подобного. Я знала, что мне должно быть все равно, что мне нет дела до того, что завернуто в материю, мой Бог умер в тот самый день, несколько десятилетий назад.

Однако мне было любопытно испытаю ли я что-либо, взглянув на этот божественный атрибут. Мне было интересно узнать, всколыхнется ли что-то во мне помимо воспоминаний, встрепенется ли то, что так сложно объяснить обычному человеку, но что он хранит и лелеет как бесценное сокровище, оберегает от чужих воззрений и домыслов, то, что он неумолимо называет «верой».

Предмет показался бы мне тяжелым, если бы у меня не было имеющейся силы. Возможно, неподготовленный человек от неожиданности мог вообще уронить сверток, и хорошо если не на ногу. Содержимое можно было легко прощупать, но не увидеть – обернутая вокруг материя была тонкой, но непрозрачной. По ощущениям это был твердый прямоугольный предмет, холодный и тяжелый, как металл.

По сути, это и был металл.

Я стала медленно и аккуратно разворачивать ткань, чтобы добраться наконец до содержимого и кинуть на это взгляд. Снова во мне поднялась волна необъяснимого волнения, в таких ситуациях совсем несвойственного мне. Я продолжила разворачивать ткань, пока моему взору наконец не предстало то, что находилось внутри.

Так как я сразу поняла, что это за предмет, то подсознательно подготовила себя, настроило лишь на то, что кроме сильного любопытства это «что-то» во мне ничего не вызовет. Я думала, что равнодушно взгляну, скрою в ткани и верну вещь владельцу с легкой холодноватой улыбкой торжества. Я хотела доказать, хотела уверить себя, что мне нет никакого дела до религии, что такому существу как я не может быть дело до Бога, ровно как и ему нет никакого дела до меня. Мы отвернулись друг от друга, это единственное, что нас объединяло.

В тканях лежала икона. Я знала, что там будет именно икона, но все равно, несмотря на все приготовления, не смогла сдержать восторженного возгласа. Икона была отлита из бронзы, и фигура святой проступала на невероятно гладкой поверхности металла точно по велению какой-то сверхъестественной силы. Я вздрогнула, когда в голове промелькнуло слово «божественной». Меня передернуло. Ну конечно же нет, конечно же не божественной, а самой что ни на есть человеческой – ведь не Боги горшки обжигают, так с чего бы им заниматься иконами?

Я была разочарована. Разочарована собой. Ибо одухотворенный лик святой, ее маленькая голова, бережно укутанная в платок, ее спокойный, однако несколько осуждающий взгляд, не оставили меня равнодушной, как я предполагала. Как я хотела…

Этот взгляд. Он запечатлелся за мне, он остался на мне казалось навечно, он словно заглянул в меня, увидел кто я и что я и… И простил. Руки и меня задрожали. Я не могла больше держать в руках икону. Наскоро завернув ее в марлевидную ткань, я вернула ее  Фабрицио. Я практически насильно впихнула ему сверток в руки. И освободившись наконец от груза святой иконы, я почувствовала. Нет, не облегчение, как и предполагалось. А злость. Кипучую и бурливую злость. На себя саму, за то, что поддалась эмоциям, за то, что еще осталась человеком.

- Не правда ли она восхитительна? – пропел Фабрицио, почти любовно прижимая к себе сверток с иконой.

Я все еще чувствовала внутреннюю дрожь, трепет, перемежаемый со злостью, восторг, мешаемый с разочарованием, и одухотворенность напополам с презрением.

Я улыбнулась. Но не легкой холодной улыбкой, а какой-то кривоватой и печальной. Я кивнула ему. Я не могла, не смела сказать что-то другое, ответить иначе на обожающий взгляд молодого мужчины, обращенный на сверток.

- Да, Фабрицио, это хорошее приобретение, - ответила я тихим голосом. – Надеюсь, твой хозяин будет рад, также как ты. Скорее же отнеси ее ему, - добавила я устало.

Я хотела, чтобы он ушел. Я хотела остаться одна. Моя злость переходила все границы и я не хотела, чтобы этот человек стал ее жертвой. Он должен уйти как можно скорее!

- О! – Фабрицио, казалось, обрадовался еще больше. – Вы как всегда правы, я так и сделаю. Я поспешу, час уже поздний! - слуга поспешил раскланяться. – Вы так добры, сеньорита Болоньини. Да осветиться ваш путь благодатью Господа, - добавил он.

Хорошо, что на улице темно и в темноте ночи и капюшона, накинутого на мою голову, он не увидел как не по-доброму сверкнули мои глаза.

- Ступай, Фабрицио, - ответила я и, высвободив руку, облаченную в черную атласную перчатку, из-под струящихся тканей плаща, потянула за кончик капюшона, полностью скрывая свое лицо от слуги.

Сейчас он мог видеть только мой нос и губы, а также линию подбородка и волны золотисто-каштановых вьющихся волос, спускающиеся на грудь. Но не глаза, нет! Он не сможет забыть этот голодный мертвенно-серебряный блеск!

- До свидания, сеньорита Болоньини, - напоследок кивнул слуга и наконец-то ушел.

Стук набоек его ботинок при соприкосновении с камнями мостовой, еще долго звучал в моей голове затихающим эхом. Я стояла недвижимо, пытаясь усмирить свой гнев, пытаясь успокоиться, но злость не уходила, она переростала в нечто более сильное, нечто яростное и всеобъемлющее, в нечто такое, что затмевает не только разум, но и ведет тело в бездну, в пропасть без дна, в яму без возможности выбраться.

Назад пути нет, не для меня.

Улица была пустынна и тиха. Ночь подарила мне несколько минут одиночества и тишины, прежде чем я услышала звук в конце улицы. Не долго думая, я сорвалась с места, дома замелькали с обеих сторон с пьяняще головокружительной скоростью. На ходу я сорвала с рук перчатки, обнажая бледные руки с тонкими узловатыми пальцами. Длинные остро заточенные ногти бледновато-синего оттенка блеснули в тусклом свете фонаря словно льдинки. Капюшон слетел с головы силой ветра.