Сказы Сиродила

Отверженные из Кватча

— Это мое последнее предупреждение. Хватит! Я что, похож на идиота? — раскрасневшийся Кристоф Маран, владелец таверны «Брина Кросс» кричал на людей в лагере. — Довольно, всё. Завтра же прикажу анвильской страже разогнать весь собравшийся сброд. Так больше продолжаться не может, не допущу этого.

«А ещё месяц тому назад он называл нас оказавшимися в беде друзьями, — подумал я, глядя в красное лицо. — Как же тяжело переносят невзгоды люди»

Тавернщик не унимался. Грудь под его клетчатой рубашкой вздымалась, руки тряслись. Его коммерческое предприятие шло ко дну. Я стоял рядом с ним, чтобы успокоить тавернщика, но его, изрядно натерпевшегося за последние недели, уже несло на всех порах в объятья Молага Бала.

— Сегодня же собирайтесь, складывайте скарб и езжайте куда глаза глядят. Это моя земля! Моя семья живет и работает здесь со времен деда Квинта. Я приютил вас от чистого сердца, но ожидал хоть какого-нибудь благоразумия, скромности и порядка. И чихать хотел, что ваш Кватч спалили полгода тому назад. У всякого добра есть предел прочности, господа. Не хватало ещё разориться с вашего присутствия.

— Ну разошелся, милый человек, — Хлофгар поднялся навстречу тавернщику. Однако в ответ тот предостерегающе выставил перед собой стальную булаву, шипастую и блестящую.

— Просто соберите вещи и уезжайте. И не ходи за мной с просьбами, Хлофгар. Мое терпение лопнуло. Это конец.

Я сплюнул себе под ноги. В душе свербило от несправедливости, навалившейся на меня в последние часы. Сегодня казалось, что её стало слишком много, что её раздуло до вселенского масштаба, что она скоро поглотит не только Тамриэль, но и все планы принцев даэдра.

По-человечески я сочувствовал Кристофу. Его таверна растеряла почти всех клиентов. Путешественники в Анвил или наоборот, в столицу империи, теперь предпочитали останавливаться у босмера Форока. В его «Готтшо» нет вида на приморский город. Пустяк. Зато посетитель уйдет живым и невредимым от улыбчивого босмера. Чего не скажешь про «Брину Кросс». У имперца Кристофа, благодаря усердию беженцев, можно остаться без кошелька, какой-нибудь полезной вещи или даже лошади. И вовсе необязательно для этого выходить из «Брины Кросс» в ночную тьму — ловкачи принялись воровать и в дневное время.

А сегодня один из самых добрых людей на свете, брат Саллиан, пал жертвой гнусного грабежа, окончившегося убийством. Конечно, для Кристофа Марана это посягательство на всякие разумные устои, а для его клиентов — громкий и яркий сигнал, что раз ножом режут монахов, то всем прочим тут точно останавливаться не стоит. Как бы то ни было, финальный аккорд у нас, вынуждено бездомных из Кватча, единственного разрушенного до основания города со времен Кризиса Обливиона, оказался печальнее некуда.

Мне надоело стоять возле Хлофгара. Он, как всегда, слепил на лице гримасу твердости, пытаясь демонстрировать нордское спокойствие перед тяжелым боем; здоровяк всегда ладил с Кристофом, видимо и сейчас считал, что сможет договориться об уступке. Нордская наивность. Деньги всегда выигрывают у милости, особенно когда на кону реальное благополучие и будущее дельца. Имперец, владевший таверной, никогда не пойдет против себя. И я бы не пошел. А вы бы пошли против своего благополучия?

Потому я ничего не сказал в защиту беженцев. Хотя сам являюсь таковым. Бесполезно. Пора смириться с неизбежной переменой жизни. Совсем скоро нам придется покинуть предместья Анвила, чтобы найти новый приют.

Я прошелся по вечернему двору. В момент убийства небо заволокло серой злобной тучей, а с моря протяжно выл ветер. Бледно-желтой головкой кивал зверобой. Палатка, где размещался брат Салливан и его ученики, колыхалась — любой желающий имел доступ к служителям духовного ордена. Теперь там никого не было, кроме обмякшего тела.

Первоначально никто даже не поверил в случившееся. Под вечерним покровом, когда все разбрелись по своим палаткам и кострам, послышался дикий крик. Сбежались к палатке монахов. «Это просто невозможно», заговорчески говорила юная Лавандушка, держа свои тонкие белые пальчики сложенными у рта. И повторяла так долго, пока не увидела труп. Слёзы боли окропили её прекрасное бледное, не очень благородное лицо простой ткачихи, оказавшейся в трудном положении. Бретонские корни, по-видимому, взыграли внутри неё трагедию, а свежая юность усилила все чувства. В отличие от неё, Хлофгар сразу же, схватив мясницкий топор, пошел бить преступников. Остальные, в том числе я, немо ожидали дальнейших событий.

— Крепче, крепче его держи! Бей в эту наглую животную рожу! — орущий Кристоф Маран, только узнавший от малыша Сакипу про убийство, взял первую попавшуюся под руку палку и яростно атаковал каджита в плечо. Получивший удар гнева по-кошачьи зашипел от боли.

Вслед за каджитом схватили молодую аргонианку и какого-то хмыря, белокожего мужчину с крепким телосложением, который совсем недавно появился на днях. Я оттолкнул подальше маленького аргонианина и помог связать участников дикого преступления. Чтобы успокоить белокожего, Хлофгар метко бросил табурет в его голову.

— Во силища-то какая! — дрожащая Лавандушка, глядя на Хлофгара, всегда удивлялась норду-великану.

Словно польщенные благородством жертвы, боги прорвали свинцовую завесу в небе, и озарился закатный розовый след на холме, где случилось ужасное. Если душа покойного Саллиана и должна была отправиться в иной мир, то этот момент следовало считать самым подходящим.

Кристоф ушел в таверну, заперся в ней на десять минут, затем вышел с голубем; птица лежала в его крепких хозяйственных ладонях, при обретении свободы тут же вспорхнула крыльями и улетела в сторону Анвила. Позади стоял Хлофгар, но без наблюдения за его лицом чувствовал, что сейчас в душе силача произошло тяжелое переживание, и ранним утром конница с капитаном стражи прибудет для ареста. Скорее всего, заберут всех троих до окончательного разбирательства, но обвинение получат, я думаю, только каджит с аргонианкой. Впрочем, к Голдуру-пьянице, белокожему хмырю, прибившемуся к нам недавно, я бы отнесся с очень большим подозрением.