Скорая помощь для нашего Львёнка. Простить (не)льзя казнить.

Глава 1

Оранжевый чемодан с медикаментами привычно оттягивал плечо, натирая кожу через плотную ткань форменной куртки. Я смотрела, как в пластиковом стаканчике подрагивает недопитый кофе — мутная, горькая жижа, которую в нашей ординаторской почему-то называли бодрящим напитком. Пять лет на детской «скорой» научили меня двум вещам: не верить тишине и пить кофе залпом, пока он еще горячий.

— Новикова, твой выход! — Диспетчер Марина высунулась из окошка, поправляя гарнитуру. — Восьмая бригада, на выезд. Педиатрический. Мальчик, десять лет, подозрение на отек Квинке. Мать в истерике, толком ничего не объяснила, кричит, что он синеет.

Я залпом допила остатки кофе, поморщилась от жженого привкуса и подхватила чемодан.

— Принято, — коротко бросила я.

Артем, мой бессменный фельдшер, уже ждал у машины. Он был моложе меня на десять лет, вечно бодрый, несмотря на бессонные смены, и обладал редким талантом — умел молчать, когда это было нужно. Он открыл заднюю дверь «Газели», запрыгнул внутрь и проверил баллоны с кислородом.

Город за окном скорой тонул в ноябрьской сырости. Серое небо давило на крыши, асфальт блестел от мелкого, противного дождя, который в нашем регионе не прекращался неделями. Проблесковые маячки разрезали этот сумрак ядовито-синими вспышками, отражаясь в окнах проезжающих машин.

— Адрес какой? — спросил Артем, натягивая перчатки.

— Улица Строителей, дом двенадцать, — ответила я, глядя в планшет.

У меня внутри что-то мелко задрожало. Строителей... Смешное совпадение. Мой бывший муж, Семен Зотов, строил этот город. Он обожал размах, панорамное остекление, дорогую отделку. Мы жили в пентхаусе, где один только вид из окна стоил больше, чем эта «скорая». А теперь я еду в один из тех районов, которые Семен пренебрежительно называл «человейниками для неудачников».

Машина резко затормозила у обшарпанной пятиэтажки. Типичная хрущевка, выкрашенная в унылый желтый цвет, который от сырости стал грязно-бурым. Подъезд встретил нас запахом мокрой бетонной пыли и старых подвалов.

— Лифта нет, четвертый этаж, — Артем подхватил дефибриллятор.

Мы поднимались быстро, перепрыгивая через ступеньки. Ступенчатые марши были узкими, перила — липкими. На третьем этаже я почувствовала, как легкие обжигает холодным воздухом. Пять лет назад я бы не поверила, что буду бегать по таким лестницам. В той, прошлой жизни, я носила туфли на шпильках и шелковые платья, а моим единственным физическим упражнением был пилатес в элитном клубе.

Дверь сорок восьмой квартиры была приоткрыта. Изнутри доносился сдавленный, хриплый свист — так звучит смерть, когда она пытается пролезть через суженную гортань ребенка.

Я влетела в прихожую первой.

— Скорая! Где ребенок?

Из глубины коридора к нам бросилась женщина. На ней был накинут какой-то бесформенный, выцветший халат, волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Но когда она подняла голову, время для меня просто остановилось.

Алла Петровна.

Моя бывшая свекровь. Женщина, которая когда-то была эталоном холености и заносчивости. Она всегда пахла «Шанелью» и надменно поджимала губы, глядя на мои попытки угодить её «великому» сыну. Теперь же передо мной стояла старуха. Лицо превратилось в измятый пергамент, под глазами залегли тяжелые тени.

Она схватила меня за локоть. Руки у неё были ледяные, а на запястье я заметила массивные золотые часы Rolex — они смотрелись на фоне её засаленного халата как нелепая эпитафия их былому богатству.

— Доктор... Скорее... Он умирает, — прохрипела она, не глядя мне в лицо.

Она не узнала меня. Конечно. Одиннадцать лет назад я была двадцатичетырехлетней девочкой с широко открытыми глазами, вечно испуганной её авторитетом. Сейчас на неё смотрела тридцатипятилетняя женщина с жестким взглядом, в синей форменной куртке и с волосами, собранными в тугой, безжалостный пучок.

— Ведите, — отрезала я, вырывая руку.

Мы прошли в комнату. Это была тесная «зала», где каждый сантиметр пространства был забит вещами. Огромный антикварный шкаф из темного дерева, который явно не подходил по размеру этой конуре, занимал всю стену. В углу на низком диване лежал мальчик.

— Лев! Лёвушка, подыши, маленький! — Алла Петровна запричитала, падая на колени у дивана.

Ребенок был плох. Кожа приобрела синюшный оттенок, губы раздулись, превратившись в бесформенные валики, веки отекли так, что глаз почти не было видно. Он хватал ртом воздух, издавая тот самый свистящий звук — стридор.

— Артем, преднизолон — две ампулы внутримышечно, адреналин — готовь ингаляцию и кубик в шприц, на всякий случай, — я уже была рядом с мальчиком.

Я расстегнула ворот его пижамы. Руки действовали на автомате, пока мозг лихорадочно фиксировал детали. Десять лет. Мальчику около десяти. Генетика — штука жестокая. Даже сквозь страшный отек я видела знакомые черты. Прямой, чуть капризный нос, линия подбородка...

Это был сын Семена. Тот самый ребенок, которого Эльвира, его финансовый директор, видимо «подарила» ему сразу после того, как меня вышвырнули на улицу. Мой ребенок в то время уже лежал в холодной земле, а этот... этот жил. Дышал. А теперь перестал.

— Давление? — бросила я Артему.

— Девяносто на шестьдесят, падает, — Артем быстро ввел иглу в плечо мальчика.

— Лёва, слушай меня, — я наклонилась к самому уху ребенка, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и властно. — Сейчас будет укол, станет легче. Дыши через нос, старайся не паниковать. Я здесь.

Мальчик попытался схватить меня за руку. Его пальцы были горячими и влажными. В этот момент мне стало физически больно. Не от жалости к сыну врага, а от несправедливости мироздания. Почему я спасаю его? Почему я, та, которую они растоптали, должна возвращать жизнь их продолжению?

— Отек уходит медленно, — я проверила пульс. — Готовь носилки, Артем. Будем госпитализировать. Тут нужен стационар и нормальное наблюдение, может быть повторная волна.