Скорбь Мертвецов: Сага о Ведьмовском Клане.

Глава 1. Ткань Праздника и Нить Предательства

Последний луч солнца, расплавленный и тяжёлый, как червонное золото, медленно скатился с зазубренных вершин Этаса, уступая место бархатной, густой синеве наступающей ночи. Но тьма не смела занять свою законную территорию — её отбрасывало, прожигало, оспаривало море живого огня, вздымавшееся к самому небосводу из гигантских костров, сложенных в сердце долины. Ночь Солнцестояния. Середина лета, момент наивысшей силы светила, его триумф, его прощальный салют перед долгим путем на убыль. Для нашего народа, обитавшего у подножия древних и молчаливых пиков, это был не просто календарный праздник. Это был день, когда сама жизнь, её кипящая, буйная энергия, достигала апогея, и мы, малые частицы этого великого целого, сливались с ним в экстатическом ритуале единения, благодарности и надежды.

Воздух был плотным, сладким и пьянящим. Его можно было не только вдыхать, но и пробовать на вкус, ощущая сложный букет: дым полыни, горьковатый и очищающий; запах печёной тыквы и спелых ягод, раздаваемых из общих котлов; аромат свежескошенной травы, устилавшей площадь; и пылающую смолистую ноту сосновых поленьев в кострах. Этот коктейль запахов ударял в голову, кружил ее, настраивая на особый, ликующий и в то же время священный лад.

Я стояла, завороженная, в самом эпицентре этого безумия. Меня звали Медея Гарсия, и я была юной лисицей, чей мир до этого вечера ограничивался родной деревней, склонами покрытых лесом холмов и бесконечными историями отца у семейного очага. Но сейчас, в этот миг, границы моего мира раздвинулись до размеров вселенной. Казалось, все звезды сошли с небес и плясали здесь, в долине, в виде тысяч искр, взвивавшихся к черному бархату неба, чтобы померкнуть в его бескрайней вышине.

Звуки сливались в оглушительную, первобытную симфонию. Ритмичный, будто бьющееся гигантское сердце, гул десятков барабанов, обтянутых кожей горных козлов. Их бой отдавался в земле под босыми ногами, входя в резонанс с собственным сердцебиением. Пронзительные, залихватские напевы дудочек из тростника и кости, вытанцовывавшие замысловатые мелодии, которые, как говорили старейшины, были старше самих гор. Смех — беззаботный, громкий, идущий от самой печенки детский смех; счастливый и немного смущенный — молодежи; спокойный и мудрый — стариков. И над всем этим — общий гул, гомон сотен голосов, песни, крики, приветствия. Это был голос самого народа, сильный, единый и полный жизни.

Я чувствовала под ступнями прохладную, утоптанную тысячами ног землю главной площади. В моей правой руке я сжимала остатки обрядового печенья, испеченного моей матерью накануне. Оно было в форме солнца, с лучиками-зубчиками, посыпанное корицей и засахаренным одуванчиком. Его вкус, хрустящий, сдобный, с легкой горчинкой полыни, был для меня вкусом абсолютного счастья, вкусом дома и безопасности.

Но главной моей опорой, моим якорем в этом бушующем море веселья, была ее рука — теплая, шершавая от постоянной работы, но невероятно нежная и надежная. Рука моей матери. Ее пальцы крепко сжимали мои, и время от времени она слегка потряхивала нашу сцепленные ладони, будто проверяя, что я все еще здесь, рядом, и не потерялась в праздничной толчее. Я прижималась к ее бедру, чувствуя под щекой грубую ткань ее лучшего праздничного платья, сотканного из льна и украшенного вышитыми маком и васильками. Я вдыхала ее родной, ни с чем не сравнимый запах — дым очага, сладковатый дух сушеных яблок, которые она всегда носила в маленьком мешочке на поясе, и что-то неуловимо свое, материнское, что успокаивало любую мою тревогу.

Я была частью этого. Частичкой большого, теплого, живого организма под названием «деревня». Я оглядывала знакомые, дорогие сердцу лица, освещенные дрожащим огнем. Вот старый барсук-кузнец, могучий Горган, уже отложивший на вечер свой молот и теперь, окруженный кольцом замерших в восхищении малышей, рассказывающий небылицы о духах гор и подземных сокровищах.

Его низкий, гулкий голос был похож на перекаты грома вдали, а его аура, которую я тогда, конечно, не видела, должна была быть теплой и землистой, как свежевскопанная глина.

Вот семья енотов — шумная, веселая орава из родителей и пятерых разновозрастных детенышей. Они пустились в зажигательный танец, их полосатые хвосты мелькали в такт барабанам, создавая гипнотизирующий рисунок. Их коллективная аура, наверное, переливалась всеми цветами радуги, взрывная и радостная.

А вон там, у самого большого костра, застенчиво переминается с ноги на ногу молодой волк по имени Лайам. Он не сводит глаз с моей старшей сестры, Мии, которая, делая вид, что не замечает его взгляда, грациозно поправляет вплетенные в шерсть ушей цветы ивея. Их ауры, две трепетные, тянущиеся друг к другу энергии, должны были создавать в воздухе напряженное, сладкое поле юной влюбленности.

Этот мир, полный красок, звуков, запахов и любви, казался мне незыблемым, вечным и единственно верным. Он был моим домом, моей крепостью, моей вселенной. И в этот момент, стоя в его самом сердце, я позволяла себе самые смелые мечты. Я представляла, как пройдет несколько лет, и я буду танцевать у костров не ребенком, а взрослой лисицей, в новом платье, с венком на голове. Я мечтала о том дне, когда и я, как моя сестра, буду ловить на себе чей-то застенчивый, но пылкий взгляд. Я грезила о далеком будущем, где у меня будет своя семья, свой очаг, и я, как моя мать, буду печь солнцевое печенье для своих детенышей и так же крепко, защищая от всех невзгод, держать их за руки. Мир был простым, понятным и безопасным. Он был соткан из любви и традиций, и мне в голову не могло прийти, что эту прочную ткань можно разорвать.