Скоропомощница на Новый год

Глава 3

— Ты мне понравилась… — выдохнул он, шагнув ближе.

Глупость ведь говорит?

Ему, наверное, рога на мозг давят.

Однозначно давят.

Поэтому я пискнула что-то вроде «Спасибо», но это не точно… И снова попыталась сбежать. Честно, сама не знаю, чего я добивалась в данной ситуации, потому что этот Олень последовал за мной, а я поняла, что совершенно заблудилась. Где моя ёлка с застрявшей на ней метлой, я не знала, но вернуться было надо, потому что там где-то ещё и укладка. А вот её бросить мне никак нельзя.

— Кстати, Сверин, а почему вы сказали, что та ель ваша? — вспомнила я.

— Я смотрю, ты ничего не знаешь о всадниках, — заключил он.

И чего он мне «тыкает»?

Я задумалась, а после ответила:

— Ничего.

— Ну тогда слушай… — загадочно протянул он, голос его стал ниже, зазвучал будоражаще.

Мы шли по заснеженной тропе, снег скрипел под моими ногами, а под его — рисовал удивительные узоры. Они расползались, собираясь в завитушки.

Сверин шёл плечом к моему плечу, спокойный, немного подозрительный из-за своего выражения лица, которое выглядело чрезмерно довольным. Даже захотелось его стукнуть.

Он обернулся ко мне, и серебряные искры в волосах чуть ярче вспыхнули.

— Дикая Охота существует столько, сколько никто уже и не может вспомнить. Некоторые считают, что ей минимум две с половиной - три тысячи лет, а возможно, и все пять - шесть тысяч. Тогда представления о границах миров были размыты, а зима воспринималась как живая сила. И очень-очень давно, когда люди только учились не бояться ночи, когда эти самые ночи были совсем другими: гораздо темнее, гораздо мистические. Тогда считали, что в самую длинную зиму свет почти умирает, и мир висит на волоске.

Мужчина нежно провёл пальцами по ветке ели, и она вспыхнула серебристой искрой.

— Люди чувствовали, что что-то происходит. Что мир тоньше, ломче. Что во тьме есть трещина. И эту трещину надо закрыть.

— И это делали вы — всадники?

Он улыбнулся, только вот сделал это почти грустно.

— Тогда нас ещё не существовало. Охота началась в виде вихря духов предков, которые поднимались в небо в ночь зимнего солнцестояния. Они сопровождали уходящий год. Пели старые песни. Уводили тьму в глубокие леса, чтобы дать родиться новому Солнцу.

Он говорил, а у меня по коже начинали бегать мурашки.

— Позже люди дали этим духам лицо, имя, вождя. Одина[1], — добавил он спокойно. — Или Херальда[2], или Виттара[3]. В разных землях это имя менялось, как меняется язык. Но смысл оставался тот же: кто-то должен пройти по границе мира в самую длинную ночь. А мы — всадники — пришли позже. Когда древний мир стал слабее. Когда души умерших перестали находить путь самостоятельно. Когда тьма проникала через трещины в живой мир.

Он отвёл взгляд в сторону, на тёмные пушистые ели.

— Мы не рождены всадниками. Мы избраны. Мир сам призывает тех, кто может выдержать холод между мирами.

Я сглотнула.

— И сколько ты служишь?

Он тихо вздохнул.

— Дольше, чем помню. Йоль не считает года. Он считает циклы. Я пережил десятки, а может и сотни… Но память о первых Охотах стирается.

— И всё это время вы охраняете?

— Да, — он снова перевёл на меня свои удивительные глаза. — Мы гоним тьму, чтобы она не прорвалась к людям. Сопровождаем тех, кто уходит, и тех, кто возвращается только на Йоль. Мы поднимаем зимний ветер, чтобы разогнать тех, кто не должен быть здесь. Мы расчищаем путь новорожденному Солнцу.

— То есть вы добрые? — неуверенно уточнила я.

Сверин усмехнулся:

— Мы нужные, как добро и зло. Когда-то люди понимали это. Они слушали наш вой над лесами и знали — ночь останется ночью, а день — днём. Что мир не рухнет, а солнце взойдёт.

Он остановился, шагнул ближе и коснулся костяшками руки моей щеки.

— Мы страшные, милая ведьма. Но не злые. Беда лишь в том, что последние века люди забыли, зачем мы приходим, а мы начали от них скрываться. Они слышат ветер и пугаются. Видят свет и бегут. Как ты.

Я покраснела, а Сверин улыбнулся, проведя уже всей ладонью по моему лицу. Но после убрал руку.

— Не бойся нас, — сказал он мягко. — Если бы мы хотели вреда людям, мир давно бы превратился в ледяную пустошь.

Он протянул мне руку, которая засияла серебряным светом.

— Йоль приближается. И если хочешь, я покажу тебе его таким, каким его видят всадники. Таким, каким он был в начале времён.

Я в нерешительности смотрела на протянутую руку. Согласиться или нет?

А, была не была, — решила я и вложила свою ладонь в его.

— Хочу. Но ты так и не рассказал, почему та ель твоя, — напомнила я, незаметно для себя перейдя на «ты».

И тут, клянусь, в его глазах мелькнули смешинки.

— Это было моё дерево перехода. У каждого всадника оно своё. И по древним правилам всё, что врезается в моё дерево, принадлежит мне.

Я чуть не споткнулась. Что значит «принадлежит»???

— Я не собственность, Сверин! Ясно?

— Конечно, нет, — улыбнулся он, но вот чёртиков в глазах я определённо видела. — И ты не сказала, как тебя зовут.

— Елена Светлова, но, может, просто Лена.