Скорость тишины. Гонка с собой.

Глава 1. Давление (Регина).

Тишина была самым страшным.

Не та тишина, что бывает за городом — умиротворяющая, наполненная пением птиц и шелестом листвы. Не та, что царит в пустой квартире — уютная, обволакивающая, как старое одеяло. А та, что наступает, когда глохнет мотор. Когда рев восьми сотен лошадиных сил, только что разрывавший воздух, вдруг обрывается, и мир проваливается в вакуум. В эту секунду ты слышишь только собственное сердце — оглушительно громкое, испуганное, одинокое.

После аварии я научилась бояться тишины.

В реабилитационном центре «Восхождение» меня научили заново ходить и сгибать колени. Держать равновесие на одной ноге с закрытыми глазами и переносить вес с пятки на носок. Мне казалось, что я умею главное — дышать. Что я победила. Что я вернулась.

Но стоило вернуться домой, как воздух кончился.

Неделя. Всего лишь неделя прошла с тех пор, как я вышла из ворот центра своим ходом — без костылей, без трости, без посторонней помощи. Отец стоял рядом, готовый подхватить в любую секунду, но я шла сама. Для меня эта неделя был чередой маленьких побед, которые никто не замечал. Вот я сажусь в низкое кресло без крика — мышцы слушаются, позвоночник не простреливает болью. Вот прохожу полкилометра пешком по парку — ноги держат, дыхание ровное. Вот сплю без кошмаров целых три ночи подряд — просыпаюсь не от собственного крика, а от солнечного света за окном.

Но для мира вокруг эта неделя растянулась в бесконечное, томительное ожидание моего «возвращения». Возвращения к ним и к той, прежней.

Отец звонил каждое утро. Ровно в восемь утра, как по будильнику — я могла сверять часы по его звонкам. На экране телефона загоралась его фамилия, и я уже знала, что услышу. Его голос, всегда твердый и командный — голос человека, который четверть века проработал механиком в Формуле-1, а потом открыл свой гараж и привык управлять всем, как личным конвейером, — теперь звучал иначе. Он звучал с нарочитым, вымученным оптимизмом, от которого у меня сводило скулы и хотелось швырнуть телефон в стену.

— Физически ты в порядке, — говорил он, и это был не вопрос. Это был приговор. Вердикт, не подлежащий обжалованию. — Врачи подтвердили, я сам видел заключение. Мышцы восстановлены, суставы работают, позвоночник в норме. Это главное, Регина. Остальное — в голове.

Он делал паузу. Я слышала, как он затягивается сигаретой — привычка, от которой не мог избавиться тринадцать лет, сколько я себя помню. Выдох. И потом — самое важное, то, ради чего он звонил.

— Команда потеряла темп без тебя. Фред говорит, что новый пилот — талантливый парень, но он не ты. У него нет твоего чутья, твоей агрессии, твоего умения читать трассу. Инженеры перестраивают симулятор под него, но это не то. Спонсоры нервничают, звонят мне и спрашивают: «Когда Регина вернется?», «Она будет готова к началу сезона?», «Мы вложили деньги в нее, а не в запасного пилота». Им нужен пилот, Регина. Им нужна ты.

Еще одна пауза. Самая тяжелая. Я слышала, как он подбирает слова и как они застревают у него в горле.

— …Прежняя ты.

Слово «прежняя» впивалось под кожу занозой. Острой, ржавой, которую не вытащить. Что значит — прежняя? Та, что не боялась входить в поворот «Красная вода» в Спа-Франкоршам на трехстах километрах в час, чувствуя, как перегрузка в 5G вдавливает тело в кресло, а мир сужается до тоннеля? Та, что подписывала контракты, не глядя на нули, потому что главным был вызов, скорость и победа? Та, что смеялась в лицо смерти и говорила журналистам: «Страх — это топливо, и я сжигаю его в моторе»? Та, что стояла на подиумах и чувствовала себя богиней?

Та девушка разбилась вместе с болидом. На тестовой сессии, когда передняя подвеска не выдержала нагрузки и мир перевернулся. Ее больше нет. Она осталась там — в покореженном карбоне, в луже бензина и в вое сирен. А похоронили почему-то меня. Заставили жить вместо нее.

Сначала я кивала, говорила хриплым со сна голосом: «Я скоро. Через пару дней. Дай мне еще немного времени». Потом перестала отвечать на звонки. Скидывала на беззвучный режим, прятала телефон под подушку, словно это могло меня спасти от реальности. Но от давления это не спасало. Оно просто меняло форму, просачивалось сквозь стены, проникало в каждую щель.

Оно звучало голосами механиков в новостных роликах, которые я случайно включала, листая ленту: «Мы ждем Регину, команда без нее не та», «С ее возвращением мы поборемся за Кубок конструкторов», «Она — душа нашего бокса». Оно кричало заголовками в спортивной ленте: «Кейган: когда лучшая вернется в строй?», «Швейцарская ракета на старте? Инсайдеры сообщают о скором возвращении», «Регина Кейган замечена на прогулке — хромота почти незаметна». Оно застывало немым вопросом в глазах матери, которая приехала пару дней назад, привезя с собой домашнюю еду, разложила по контейнерам, поправила скатерть на столе и боялась произнести вслух то, что вертелось у нее на языке: «Дочка, когда ты уже возьмешь себя в руки?».

Давление собиралось в тугой, раскаленный ком где-то в груди, под ключицами, в том самом месте, куда пришелся удар ремней безопасности. Оно росло с каждым днем, с каждым звонком, с каждым взглядом. Оно мешало дышать по ночам, заставляя просыпаться в холодном поту, хватать ртом воздух, словно я снова была пристегнута ремнями в перевернутой машине и не могла сделать вдох. Оно давило на ребра, на диафрагму, на горло.