Скрип

Глава 1

Сны Ильи всегда были черно-белыми. Психиатры говорили, что это последствие контузии, что мозг так экономит ресурсы, отключая «ненужные» цвета. Но Илья знал правду: цвет в его сны не пускала она.
В этот раз ему снилась кухня. Старая, с облупившейся эмалью на раковине и вечным запахом укропа. Мать стояла спиной, мешая что-то в кастрюле. Лязг ложки о чугун звучал глухо, словно через вату.
— Мам, — позвал Илья.
Она не обернулась. Только лопатка замерла, и тишина стала вязкой, как патока.
— Она не придет, — раздался голос сзади.
Илья обернулся. В дверном проеме стояла девочка лет семи. Светлые волосы спутаны, на колготках — грязь, а в руках — мятый бумажный самолетик. Дочка. Аня.
— Пап, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты меня не ищешь. Мне здесь холодно.
Она шагнула к нему. С каждым её шагом половицы начинали скрипеть так громко, что закладывало уши. Скрип нарастал, превращаясь в вой.
Илья дернулся и проснулся.
Резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно. За окном — серая муть питерского утра. Скрип не прекращался. Он шел снизу, от входной двери.
Скрип-скрип...
Илья глянул на часы: 5:47. Кто, черт возьми, ломится в его квартиру в субботу в такую рань?
Накинув футболку, он вышел в коридор. Скрип действительно доносился из-за двери. Звук был ритмичным, механическим, словно кто-то водил ржавым металлом по петлям. Или качался на качелях.
Илья включил свет в прихожей. Глаза резануло от яркости лампочки. Он подошел к двери, глянул в глазок. На лестничной клетке было пусто. Только тускло горела лампочка соседа напротив и на полу валялся чей-то рекламный буклет.
Илья, повинуясь странному наитию, открыл замок. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Он потянул ручку на себя.
На пороге, прислоненный к косяку, стоял обычный почтовый конверт из крафтовой бумаги. Ни марки, ни штемпеля, ни обратного адреса. Только его имя, выведенное черными чернилами: «Волгину И.С.».
— Да ёлки-палки, — выдохнул Илья, поднимая конверт.
Он чувствовал себя глупо, стоя в трусах посреди тамбура. Захлопнув дверь, он разорвал конверт.
Внутри лежала фотография. Полярная, глянцевая, но старая — углы пожелтели. На снимке был лес. Высокие, голые, черные стволы сосен, припорошенных снегом. И посреди этого леса, спиной к фотографу, стоял человек в старом ватнике. Человек смотрел вглубь чащи.
Илья перевернул фото. На обратной стороне шариковой ручкой, сильно продавливающей бумагу, было написано всего два слова:
«Я здесь»
Почерк был ему мучительно знаком. Так писал его университетский друг, Лешка Князев. Князь, как они его звали. Князь, который пропал год назад в геологической экспедиции где-то в Вологодской области. Князь, чье тело так и не нашли.
Илья тупо уставился на фото. Сердце колотилось уже не в горле, а в висках, глухой болью отдавая в затылок.
«Я здесь».
Где «здесь»? Что за бред?
Он поднес фотографию к глазам, пытаясь разглядеть детали. Лес как лес. И вдруг его словно током ударило.
Человек на снимке. Он стоял спиной. Но в том, как он сутулился, как держал голову, чуть склонив набок, было что-то до жути знакомое. Илья напряг зрение. На заднем плане, между стволов, едва различимый, стоял старый покосившийся указатель. На нем с трудом, но можно было прочитать выцветшую краску: «Глухая Падь, 12 км».
Название деревни, от которой у местных волосы вставали дыбом еще во времена студенческих баек Князева. Место, куда Лешка так рвался в последнюю свою экспедицию.
Внезапно снова раздался скрип. Тот самый, из сна. Но теперь он звучал в его собственной голове, пульсируя в такт боли в затылке. Илье показалось, или из коридора действительно потянуло холодом? Запахом сырой земли и прелой листвы?
Он сжал фотографию в кулаке и подошел к окну. За стеклом, над серыми коробками питерских хрущевок, занимался рассвет. Розовый, холодный, чужой. Илья посмотрел на свое отражение: осунувшееся лицо, мешки под глазами, седина на висках. Ему было всего 38.
Он перевел взгляд на снимок.
— Леха, ты где шастаешь? — прошептал он.
Фотография не ответила. Но молчание это было тяжелым, как тот самый лес на снимке — глухим и беспросветным.
Илья Волгин понял две вещи окончательно и бесповоротно.
Первое: его спокойная жизнь психолога-консультанта, с редкими клиентами и вечерами с бутылкой пива, закончилась ровно в 5:47 утра.
Второе: он поедет в эту Глухую Падь. Не потому, что ему интересно, и не из-за долга перед другом. А потому что во сне дочка сказала: «Ты меня не ищешь». Он не мог найти дочь в реальности, когда она умерла пять лет назад. Но он мог попытаться найти ответы здесь, в этой чёртовой дыре, на краю света.
Он не знал тогда, что ответы ему не понравятся. И что в Глухой Пади время не просто течет — оно затягивает в воронку.