Скучная жизнь и весёлые сны Нади Белых

Глава 13. Надькино искупление

– Ой, а я думаю, уж не провалилась ли ты там куда? – шутливо сказал Сергей, заглядывая в огород со двора. – А что ты тут сидишь?

Я внимательно посмотрела на носки своих арендованных во дворе лакированных галош, фиолетовых с синими розами, подумала и спокойно сказала.

– Да вот, сижу, наслаждаюсь свежим воздухом. Пением птиц. Голосами людей.

– Подслушиваешь?

– Подслушиваю.

По моему лицу он понял, что я слышала всё, или почти всё, хмыкнул и встал передо мной, раскачиваясь с пятки на носок.

– И что интересного узнала?

Я поднялась со скамейки и специально отошла подальше от окна, чтобы меня не было слышно в доме. В общем, мне уже было все равно, в каких мы отношениях расстанемся с его матерью, но все же не хотелось, чтобы у нее была возможность слышать мои слова.

– Узнала много чего. Во-первых, узнала, что мой жених – высокопородистое животное, которому негоже знаться с рябыми приблудами. Узнала, что у меня, к тому же, ни рожи, ни кожи.

Невольно мой голос из тихого стал набирать обороты, и к концу фразы стал визгливым и истеричным. Можно было не сомневаться, что слышно было не только в доме, но и у соседей через пару улиц. Ко внутренней стороне кухонного окна прильнула фигура Сергеевой матери, вытирающей полотенцем тарелку.

– Узнала, – визжала я, – что мне врали про желанных детей, узнала, что я тут на хрен никому не сдалась со своей лазаньей и котом! Узнала, что…

– Успокойся! – рявкнул на меня Сергей. – Не позорь перед соседями!

– Так ты себя тут сам опозорил. И это я тоже узнала, представь себе!

Интеллигентный Серёжа на моих глазах стал превращаться в сумасшедшего с выпученными глазами и вздувшимися жилами на шее.

– Заткнись, – орал он, надвигаясь на меня. – Заткнись!

В этот момент мне стало жутко, и я подумала, что нужно было просто забирать туфли и молча бежать к автобусной остановке, а не устраивать разборки в малознакомой семье. Но правильные мысли имеют свойство приходить в мою голову с большим опозданием. Заступиться за меня сейчас было некому. Я попятилась от него, и оступилась в мягкую почву, насыпав в галоши хорошую порцию земли.

Дед, бродивший по соседству, что-то крикнул Сергею про малину, но тот уже ничего не слышал. У меня мелькнула надежда, что при свидетелях, он побоится меня ударить, тем более убить.

– Что тут неправда? Что ты мне не пара? Ты вдруг узнала, что у тебя ни рожи, ни кожи? Так, извини, на правду не обижаются! Я опустился до тебя, понимаешь, я! Ты как была мышью тогда, в студенческие годы, так и осталась. Хорошая, удобная рыжая мышь!

– Всё! – меня уже била истерика. – Выпускай меня отсюда, я пойду на автобус!

– Щас, пойдешь! – сказал он более спокойно, зачем-то доставая телефон. А затем с судорожным азартом стал считать:

– Пойдешь, пойдешь. Щас. Три тысячи сто – цветы, четыре триста – ужин в ресторане, хорошо, своё я отниму плюс твой бокал вина, на две шестьсот ты наела, цветы курьером на восьмое марта – это еще три восемьсот, продукты я покупал позавчера, делим на двоих тысяча двести, суши в четверг – тысяча девятьсот, потом еще мы ели шашлык в грузинском ресторане. Мелочь я даже считать не буду, я же не упырь какой. В общем, давай пятнашку, и вали на все четыре стороны.

Я от такого поворота событий потеряла дар речи, но потом расхрабрилась и заявила:

– Какую пятнашку? Ты больной что ли? А то, что я тебя мяском, да красной рыбкой каждый вечер кормила, это ты не посчитал?

– Ты еще свои вонючие голубцы вспомни! Скажи спасибо, что я вообще жрал эту блевотину! Иди, поучись, как надо! – он кивнул головой в сторону дома, и снова стал выходить из себя, и теснить меня с дорожки. Я опять пожалела, что сказала сумасшедшему человеку лишнего, и готова была отдать ему сколько требует, лишь бы выйти отсюда живой и невредимой. Но по моим прикидкам в кошельке у меня оставалось наличными рублей восемьсот и на карте от силы тысяч пять, и это при радужных подсчетах.

– Сама стрёмная, готовить не умеешь, тупая, давай деньги и иди живи со своим ублюдским котом дальше! Пятнашку, и, кстати, колечко, – он не собирался успокаиваться.

Я стянула кое-как кольцо и бросила ему, но он не поймал. Кольцо мягко упало в грязь возле его ботинок.

– Поднимай, – с угрозой в голосе сказал мне Сергей.

Я отрицательно замотала головой.

– Поднимай! – он потянулся руками к моей шее.

Я в ужасе сжалась, ожидая самого худшего, и очень слабо пискнула «помогите».

– Ну ты и урод!

Внезапно и неожиданно громко сказал Пасечник, стоявший у забора со стороны соседей, обращаясь к Сергею. А дедок рядом поддакнул:

– Да он всегда таким был! Как и мать его, Лариска-Шизка. Ты участок-то брать будешь или кино досмотрим?

Сергей остановился, сфокусировал свои сумасшедшие глаза на Пасечнике и спросил почему-то меня:

– А это что за колхозник?

Человеку в накомарнике не понравилось, что его назвали колхозником. Он взялся обеими руками за одну штакетину и стал ее спокойно и обстоятельно расшатывать.

– Ты на хрена забор портишь? Слышь, ты! – Сергей смотрел на это действие, определяясь, как ему поступить дальше.

Тем временем, Пасечник, расшатал штакетину, медленно вытянул ее из заборчика, подобно королю Артуру, извлекающему свой легендарный меч из камня в том фильме про рыцарей. Переложив «меч» в одну руку, второй рукой он легонько подвинул кусок забора и шагнул на синцовскую территорию.

– Мужик, ты что творишь? – Сергей стал потихоньку отступать и оглядываться по сторонам в поисках поддержки.

– Сейчас колхозник расскажет тебе, – заговорил тот неуловимо знакомым голосом, – а главное, покажет наглядно, что обзываться на людей, а тем более обижать девочек, нехорошо.

При этих словах он потряс штакетиной в руке.

Сергей тут же сдулся, обернулся и закричал:

– Маам! Паап! – и попытался дать дёру к дому.

Ларису Степановну можно было и не звать, она уже бежала спасать сына, грозно размахивая кочергой, с криком: