Скульптура страсти

Воспоминание

1,5 года назад....

Свет тек сквозь окна, словно мёд, растекаясь по полу мастерской.
Леон лежал на спине, левый локоть под головой, правая рука — на её бедре.
Ева дремала на его груди, обнимая его, как ребёнок первую игрушку.

— Не вставай ещё, — пробормотал он хрипло, едва проснувшись.
Он провёл пальцами по линии её позвоночника, скользя от лопаток вниз.
— Как можно быть такой... такой настоящей?

Она улыбнулась, не открывая глаз.
— Я вся в глине и пыли. Настоящая грязь.
Леон наклонился, прикусил мочку уха.
— Не говори так. Ты как чёртова муза. Только рядом с тобой я чувствую себя живым.

Ева тогда ещё не знала, кто он на самом деле.

А потом — резкий грохот.

Скрип входной двери. Повеяло холодным воздухом.
Быстрые, нервные шаги.

Женщина.

Лет сорока. Уверенная в себе. Спина прямая, подбородок чуть вперёд.
Она вошла, как буря.
И голос, от которого пальцы Евы сжались на простыне:

— АХ ВОТ ТЫ ГДЕ, ТВАРЬ!

— Ты сказал, что у тебя встреча! Поздно вернёшься! А ты здесь, в этой... ПЫЛЬНОЙ ДЫРЕ?!

Леон медленно оделся, не глядя ни на одну из женщин.
И спокойно выдал:

— Это была ошибка.

Ева застыла. Словно кто-то ударил её по лицу.
Грудь сжало так, что стало трудно дышать.
В голове зазвенело — ни мыслей, ни слов, только белый шум.

Ошибка?
Она.
Ошибкой.

Жена Леона выдала истеричный смешок, обошла Еву и остановилась в шаге.
В её глазах горело не презрение — чистая ярость.

— Слушай, кукла из глины, — процедила она. — Я была тебе обязана устроить эту сцену. Не потому что ревную. А потому что такие как ты должны знать СВОЕ место. Он ВСЕГДА так делает.
Заводит новую. Рассказывает о боли. А потом стирает.
Ты — четвёртая за год.

— Полагаю, нам стоит закончить этот спектакль,.- резко сказал Леон.

Аделина усмехнулась:

— У него талант — оставлять после себя выжженное поле. И женщин на пепелище.

Хлопок двери. Отдаляющиеся шаги каблуков.
В мастерской снова стало тихо.
Только дыхание Евы — рваное, прерывистое, как у загнанного зверя.

Леон шагнул было к ней.
— Ева…

— Не подходи.

Он не спорил.
Не объяснял.
Просто взял пальто и вышел.

И тогда она заплакала.
Беззвучно. С зажатыми кулаками.
Не от боли. От пустоты.

Три дня она лепила.

Глина не слушалась, трескалась, срывалась.
Но она лепила — пальцами, локтями, ногтями.
Выжимала из себя остатки боли, словно выдавливала яд из раны.

Получилась фигура. Женская. Без головы. Без одной руки.
Живот — с зияющей трещиной. Спина — со шрамами.
Сломанная красота. Без надежды. Только правда.

Она лепила придавая огранку своей боли.

А потом....... сожгла её.

Сидела перед камином, смотрела, как глина трещит, крошится, догорает.
С болью уходило что-то ещё.
Что-то, что не поддаётся ремеслу. Что-то что невозможно потрогать,а иногда и почувствовать.

С тех пор она делала только безликие маски.
Никаких лиц. Никакой правды.