Скверная Пятерка: Сезон 1: Остров Смертников (серия 1)

Глава 1

Воздушный корабль — «Аэростат» — плыл над бескрайней пустыней медленно и торжественно, точно погребальная барка. К полудню ветер выдохся окончательно, паруса обвисли мёртвыми тряпками, и капитану пришлось скомандовать запуск магических МТ-двигателей. Под палубой ровно, на одной ноте, загудели кристаллические сердечники; корпус отозвался мелкой дрожью, и судно нехотя прибавило ходу.

Внизу, насколько хватало глаз, тянулись барханы — рыжие на свету, лиловые в тенях, похожие на застывшие волны исполинского мёртвого океана. Солнце тяжело сползало к горизонту. Ещё час-другой — и пустынные земли зальёт тьма, разбавленная одним лишь лунным светом. Но пока красно-оранжевые лучи всё ещё пробивались сквозь иллюминаторы, ложились тёплыми полосами на переборки и грели обветренные лица команды.

Команды на «Аэростате» было четырнадцать душ. Пассажиров — шестнадцать. Впрочем, пассажирами их здесь не называл никто: в судовых бумагах все шестнадцать значились грузом.

Груз спал.

В трюме, в четыре ряда, на привинченных к полу железных стульях сидели заключённые. К лицу каждого с потолка спускалась тонкая пластиковая трубка, из которой с чуть слышным шипением сочился усыпляющий газ — сладковатый, с горьким привкусом полыни. По уставу смертник не имел права открыть глаза до самого эшафота. Процедура была отработана десятилетиями: спящий груз не кричит, не молит о пощаде и не пытается бежать.

Но на этом рейсе устав нарушался.

По рядам спящих неторопливо, заложив руки за спину, прохаживался человек в форме надзирателя. На груди его кителя было аккуратно вышито имя — САЛЕМ. Форма, к слову, была не по чину: Салем не числился ни надзирателем, ни членом экипажа. Он был всего лишь куратором — сопровождающим при бумагах. В его кожаной папке лежали личные дела всех шестнадцати и запечатанный сургучом приказ о казни; всё это надлежало из рук в руки передать главнокомандующему тюрьмой форта. На том обязанности Салема заканчивались.

Но была у куратора одна слабость. Маленькая, невинная — как он сам любил приговаривать — слабость.

Ему нравилось будить смертников раньше срока.

Их растерянность; их непонимание, медленно, как воронка, перетекающее в чистый, беспримесный ужас, — всё это насыщало Салема лучше любого обеда. Он мог бы поклясться: чужой страх имеет вкус. Густой, тёмный, чуть отдающий медью. Одного хорошего пробуждения ему хватало, чтобы до самой ночи чувствовать себя по-настоящему живым.

Вот и теперь, дождавшись, когда солнце коснётся краем барханов, куратор в последний раз прошёл вдоль рядов, встал у стены и любовно, как музыкант на гриф, положил ладонь на рычаг подачи газа. Пальцы его мелко подрагивали от предвкушения.

— Подъём, красавицы мои, — шепнул Салем и потянул рычаг.

Шипение в трубках оборвалось.

С минуту в трюме не происходило ничего. Потом где-то в третьем ряду хрипло, надсадно закашлялись:

— Кхе… кхе…

И пошло по цепочке. Один за другим заключённые открывали глаза. Кто-то отхаркивался, выталкивая из лёгких остатки приторного газа; кто-то стонал, силясь совладать с онемевшими, будто чужими руками; кто-то просто моргал в полумрак, не в силах сфокусировать взгляд. Разные лица. Разные расы. Разные жизни. Но в эту минуту всех шестнадцатерых роднило одно — никто из них не понимал, что происходит.

Салем дёрнул соседний рычаг, и вдоль стен с мягкими хлопками ожили МТ-факелы — тусклые магические светильники, питающиеся от корабельного двигателя. Мертвенно-жёлтый свет выхватил из темноты ряды прикованных.

Руки и щиколотки узников стягивали кандалы, и кандалы эти были не простыми: пока работал двигатель, сквозь металл шёл магнитный ток, намертво притягивая браслеты к железным основаниям сидений. Встать было невозможно. Невозможно было даже толком качнуться. Одеты все были одинаково — тонкие холщовые робы, застиранные до серости; подол не доставал до колен, куцые рукава едва прикрывали предплечья, и по голым лодыжкам гулял холодный трюмный сквозняк.

— Где я?.. — прозвенел слабый девичий голос. Из-под спутанных волос говорившей выглядывали острые кончики ушей, безошибочно выдавая эльфийскую кровь.

— Это ещё что за хрень?! Почему… по… почему я не могу пошевелиться?! Это что — кандалы?! — донеслось из дальнего угла. Испуг в этом голосе мешался с угрозой. Там, примагниченный к стулу, сидел рослый, широкогрудый мужчина с тёмно-серой, будто присыпанной пеплом, шевелюрой.

— Всем молчать! — рявкнул Салем.

Голоса захлебнулись.

Наступал его час. Самый любимый: жертвы ещё ничего не понимают, но вот-вот поймут — и тогда по трюму прокатится та сладкая волна ужаса, ради которой всё и затевалось. Сцена принадлежала Салему безраздельно, и он был волен говорить всё, что будет угодно его душе.

— Добро пожаловать, дамы и господа, — куратор широко раскинул руки, словно обнимая всех разом, — на последний рейс до острова смертников! Моё имя — Салем! Все вы… — он артистично крутанулся на каблуках и обвёл пальцем каждого узника по очереди, — все вы до единого следуете в форт Утренняя Звезда! Где вас, дорогие мои, уже заждалась виселица!

И он замолчал, смакуя паузу, глядя, как слова оседают в чужих головах — медленно, как пепел.

Несколько секунд трюм держал тишину. Потом её прорвало.

— Это что, шутка такая?! Я страховой агент! Обычный страховой агент! Какого чёрта меня везут на виселицу?! Джонни! Козёл, это твоих рук дело, да?! Не смешно, придурок! Слышишь?! НЕ СМЕШНО!

— Да что вообще происходит?! — подхватил другой голос.

— Я же просто косметолог… я просто косметолог, как я могла тут оказаться… — прошелестел где-то сбоку тихий, глухой женский шёпот, которого не услышал почти никто.

И трюм взорвался. Орали все разом — требовали объяснений, грозили судом, звали на помощь. Кто-то рванулся встать — раз, другой; магнитные кандалы держали намертво, обдирая кожу с запястий, и к воплям ярости начали примешиваться вопли боли. Долго противиться силе магнетизма не мог никто.