Скверная женщина

1. Одна миллионная

Больно.

Боль бежит по нервам стремительно, легко обгоняет кровь в венах и первой вонзается в мозг. Там, где есть боль, нет места ничему другому. Она заменяет собой каждую мышцу, каждое сухожилие и кость, заставляя чувствовать всё тело разом и одновременно не ощущать ничего.

Дышать.

Нужно раскрыть рот, впиться зубами в воздух и на одном лишь голом инстинкте проталкивать вдох в лёгкие. Кричать нельзя. Закричать – значит потерять драгоценный кислород, которого в сдавленной грудной клетке и так катастрофически мало.

Инга не знает, что с ней происходит и почему так больно. У неё есть время только на попытку не сдохнуть. Она не понимает ничего, но её телу прекрасно известно, что делать, когда его насилуют.

Спустя десяток вымученных вдохов боль расцветает, делится на части. Её центр – между ног, и эта горящая рана, раздираемая каждым новым толчком, поначалу затмевает всё. Но Инга дышит, и в монотонной агонии вспыхивают лезвия, рваным ритмом снимающие кожу с живота и бёдер. Предплечья горят, словно приваренные, и тело не двигается с места, даже когда в него начинают вбиваться с такой силой, что сердце застревает между рёбер и от густого горького воздуха не отгрызть и крошки.

Кричать.

Инга пытается выдавить из себя голос. В этом нет ни смысла, ни надежды. Одно лишь животное желание не умереть безмолвной. Но выходит лишь хрип и новая боль от стёртых до мяса связок. Это горло уже пыталось кричать. Пыталось проклинать, звать на помощь или умолять о жалости. Эти глаза уже плакали, и в белёсой пелене нельзя разглядеть ничего, кроме тёмных пятен.

Боль становится яростной, оголодавшим хищником впивается в тело, перемалывает челюстями кости и рвёт надвое. Бёдра дёргает вверх, от чего спина выгибается под немыслимым углом, а оставшиеся прижатыми предплечья протяжно хрустят. Инге кажется, что она слышит треск собственных костей, но на самом деле звуки тонут в гремящем рыке.

Всё заканчивается.

Резко становится легко и холодно. Тяжесть уходит, оставляя Ингу наедине с болью. Но ей уже плевать. Её больше никто не трогает, а значит, она может дышать и жить хотя бы до тех пор, пока не истечёт кровью. Или её не убьют. Она не знала, кто её насильник, но психи, подобные ему, не склонны оставлять своих жертв в живых.

Едва отдышавшись, Инга толкается одеревеневшими ногами, чтобы отползти как можно дальше, и трёт заплаканные глаза. Мир становился чётче и ярче. Она видит широкую кровавую полосу, тянущуюся за ней по простыни, и поспешно переводит взгляд выше, к мужской фигуре, стоящей у большого пятна света. Это окно. Даже не разбирая деталей, Инга уверена в этом, потому что, замерев под её взглядом на мгновение, силуэт откинулся назад и исчез.

Просто замечательно.

Из всех психов мира ей достался садист-самоубийца. Феерическое везение, если Инга вообще могла применить к себе это слово. Однако она будет жить чуть дольше, чем было бы возможно в подобной ситуации, и одно только это заставляет уголки искусанных окровавленных губ дёргаться вверх.

Боль, лишенная источника, превращается в норму, становится родной и понятной, как часть тела. Инге всё ещё кажется, что она вот-вот сдохнет, но теперь к ней вернулась способность не только дышать, но и думать, потому она медленно обводит взглядом место, в котором оказалась. Каждый взмах ресниц делает картинку чётче, и пятно света становится громадной дырой во всю стену. Запоздало Инга понимает, что в огромной комнате невыносимо холодно, и если это не последствие обильной потери крови, то в этом «окне» нет и намёка на стёкла.

Глаза привыкают к свету, и Инга обнаруживает себя на большой кровати, усланной кучей простыней и разномастных покрывал. Ледяная гладкость под дрожащими пальцами, наверное, шелк, но она никогда не трогала ничего подобного, потому могла лишь догадываться. Непонятная ткань заняла внимание лишь на мгновение, куда интереснее было то, что лежало на полу.

Не веря собственной догадке, Инга тащит себя к краю кровати и тяжело переваливается вниз. От падения по телу прокатывается новая волна боли, тлеющие раны разгораются вновь, но это уже не имеет значения. Она заливается смехом, больше похожим на кашель, и зарывается непослушными пальцами в золотые монеты. Под ней не только золото: пола не видно из-за толстого слоя драгоценных металлов и камней, а чуть дальше до самого потолка поднимаются целые горы из дрожащего острого блеска.

Каждое движение отдаётся болью, но Инга не может остановить пробравшую её злую истерику. Происходящие слишком болезненно для кошмара и слишком бредово для реальности. Огромная комната, где нет ничего, кроме её крови, кровати и золота. Будь у неё хоть миллионная часть от этой кучи - вся жизнь сложилась бы иначе. Всё, абсолютно всё, было бы по-другому. Эффективнее. Быстрее. Проще.

Она купила бы себе жизнь без борьбы и страха. Никогда бы не встретила тех, кто умер или был убит. И уж точно не узнала, как вести себя во время изнасилования.

Это могло бы быть, но сейчас у Инги не осталось сил даже на то, чтобы смеяться. Она выплёвывает из себя последние хрипы и понимает, что руки и ноги не двигаются, на смену боли приходит холод. Она едва дышит и стремительно теряет сознание, но, вместе с тем, наполняется отчаянной злость. Сердце бьётся лишь из желания сделать хоть что-нибудь, пусть и бессмысленное, потому Инга цепляет губами острый камень, впивающийся ей в щёку, и глотает.

Пусть и всего одну миллионную, но она заберёт с собой.