Сквозь метель 3

Глава 1

Крепостью они назвали заброшенную городскую котельную на самой окраине, где умирающий Петербург переходил в промерзшее поле. Без иронии. За три недели, что они здесь обитали, это стало и домом, и крепостью, и ловушкой одновременно.

Вадим отшвырнул пустой баллон от монтажной пены. Глухой лязг отозвался по бетону. Он вытер перчаткой пот со лба, хотя мороз стоял такой, что дыхание серебрилось инеем.

— Вроде готово, — хрипло произнес он, отступая на шаг и осматривая работу.

Дверь — тяжелый стальной прямоугольник, ведущий в небольшой тамбур, а оттуда — на волю, была завешена изнутри двумя снятыми с какого-то кабинета коврами. Щели по периметру Борис тщательно законопатил остатками пены. Работали молча, экономя силы. Слова были лишней тратой энергии, а ее и так не хватало.

Борис кивнул, прислонившись к холодной стене. Лицо старика, изборожденное морщинами, казалось вырезанным из старого дерева. Он тяжело дышал, пар вырывался изо рта частыми клубами.

— Тяжело дышать, — просто констатировал он. — Воздух тяжелый. Углекислота.

— Буржуйка жрет кислород, — отозвался Вадим, снимая промерзшие насквозь перчатки. — Надо будет щель в трубе оставить. Или чаще проветривать.

— Проветривать, — усмехнулся Борис беззвучно, уголок его рта дернулся. — Хорошая шутка.

Вадим не стал спорить. Проветривать означало открывать дверь и выпускать драгоценное тепло, на добычу которого уходили часы. Вечный компромисс: задохнуться или замерзнуть.

Он перевел взгляд вглубь помещения. Основной зал котельной был огромным, темным, с засыпанными снегом через разбитые где-то наверху окна пролетами. Они обжили лишь малую его часть — бывшую диспетчерскую, отгородив ее кусками фанеры и шифера. Там было чуть уютнее. Если это слово вообще можно было тут применять.

У слабого, чадящего огня в буржуйке сидела Катя. Она была закутана в несколько слоев одежды, поверх которых накинуто одеяло. На коленях у нее лежал потрепанный, промокший когда-то и теперь высохший жесткой коркой блокнот. В руке — карандаш, короткий, отточенный ножом. Она что-то писала. Ее лицо, освещенное снизу неровным пламенем, казалось сосредоточенным и отстраненным одновременно. Ученый в аду, продолжающий вести наблюдения.

Вадим подошел ближе, проверить, не надо ли подкинуть в печь одно из тех сырых, полугнилых поленьев, что они натаскали из развалин соседнего склада. Но Катя, не глядя на него, отрицательно мотнула головой.

— Хватит еще на двадцать минут, — сказала она тихо, голос хрипловатый от холода и долгого молчания. — Экономить надо.

Он кивнул, сел рядом на ящик из-под оборудования. Усталость навалилась тяжелой, теплой волной. Он закрыл глаза на секунду, и перед ними поплыли картины: снег, тоннель, лица, обвал, побег. Ясное, свинцовое небо над Невой и уходящие на юг вертолеты. Они на них не смотрели. Никто не смотрел.

Он встряхнулся, открыл глаза. Бежать от воспоминаний было бесполезно. Они были тут, в этом ледяном коконе, частью реальности.

Из-за фанерной перегородки донесся слабый стон. Потом голос Ирины, тихий, убаюкивающий, но с явной трещиной страха внутри.

— Тихо, Алешенька, тихо. Сейчас, сынок, сейчас...

Вадим встретился взглядом с Катей. Та перестала писать, прислушиваясь. Ее лицо стало напряженным.

— Температура? — спросил Вадим так же тихо.

Катя пожала плечами.

— Сбивает, чем может. Аспирина нет. Парацетамола нет. Чай из последней ромашки. Эффекта нет.

— Он сильный, — пробормотал Борис, подходя к ним и опускаясь на другой ящик с тихим стоном. — Пацан крепкий. Держался же все эти месяцы.

— Держался, — согласился Вадим, но в его голосе не было уверенности.

Они все держались. Пока не переставали. Как Борис сейчас. Старик дышал все чаще и поверхностнее.

Катя снова наклонилась над блокнотом. Вадим заглянул через ее плечо. Четкий, ровный почерк, строки, полные бесстрастных данных, которые читались как приговор.

*«День 107 после начала аномалии. Условная дата — 26 марта. Наружная температура: -18°С по остаткам уличного термометра. Ветер северо-восточный, слабый. Снежный покров не тает, новых осадков не зафиксировано. Солнце — бледное, почти белое пятно, не дающее тепла. Гидрологический цикл остановился. Испарения нет. Конденсации нет. Это не зима. Это остановка атмосферы. Замерзание в стазис. Вывод: прогноз о смене режима на "вечную зиму" подтверждается. Биологические наблюдения: следов птиц или грызунов не обнаружено. Последнюю ворону видела 12 дней назад. Она была мертва.»*

Она поставила точку и откинулась назад, закрывая блокнот.

— Остановка, — повторил Вадим. — А мы в ней — последние электрические импульсы в мозгу.

— Примерно так, — Катя сунула карандаш и блокнот в свой рюкзак. — Пока импульсы есть, есть шанс.

— На что? — раздался голос Бориса. Он сидел, уставившись в слабый огонь. — Вы слышали ту запись. «Оказание помощи... признано нецелесообразным». Они всех, кого считали нужным, уже вывезли. Нас здесь не было. Мы — мусор. Ошибка системы, которую система предпочла замести под снег.

— Не говори так, — резко сказала Катя, но в ее голосе не было силы для настоящего гнева. Только усталость.

— Почему? Это правда. Я стар. Я видел блокаду. Это... это похоже. Только тогда был враг. Было понятно, против кого держаться. А сейчас? Против воздуха? Против неба? Против законов физики, которые взяли и изменились? — Борис кашлянул, судорожно, и ему потребовалось время, чтобы отдышаться. — Держаться можно, когда есть надежда дождаться своих. А своих нет. Их не будет.

В диспетчерской воцарилось тяжелое молчание. Шипели дрова в буржуйке. Снаружи, где-то далеко, завывал ветер, пробуя на прочность их закупоренную дверь.

— Мы живы, — наконец сказал Вадим. — Пока живы — есть шанс. На что — не знаю. Может, просто на еще один день. Но и это уже что-то.

Он встал, кости затрещали. Подошел к небольшому запасу, сложенному у стены: несколько банок тушенки, пара пачек сухарей, пластиковая бутылка с желтой водой, растопленной из снега. Все. Результат последнего рискованного выхода три дня назад. Тогда им повезло — наткнулись на засыпанный снегом фургончик с остатками товара какого-то мелкого оптовика. Повезло, что не наткнулись ни на кого другого.