Сквозь метель 4

Глава 1

Вадим толкнул Катю в плечо. Сильнее, чем хотел.

— Идём. Хватит.

Она стояла, вцепившись взглядом в красный глаз камеры над воротами. Вмёрзший в бетонный пилон объектив горел ровно. Просто горел. Три дня они торчали здесь, как два дурака. Три ночи грелись по очереди, слушая, как завывает ветер в разбитых остовах машин на подступах к этому проклятому комплексу. Вадим уже сбился со счета, сколько раз он проклял тот день, когда они поверили в эту затею.

— Кать.

Она моргнула. Медленно, будто веки были налиты свинцом. Губы распухли и потрескались, под глазами залегли черные ямы. Красивая когда-то баба сейчас напоминала старуху. Вадим и сам выглядел не лучше: щетина сосульками, рожа обветренная, обмороженная, глаза красные от недосыпа и едкого дыма, который они травили в салоне, пытаясь сохранить жалкие крупицы тепла. Ничего удивительного в этом не было: после начала коллапса не было, наверное, ни одного человека, который бы выглядел иначе. Внешность стала первой жертвой выживания.

— Я сказал идём. — Он взял её за локоть. — Никто нам не откроет, надежды нет. А замерзать у ворот тоже не очень хочется.

Катя дернулась, но он держал крепко. Она всхлипнула. Всхлипнула сухо, надрывно, как ребенок, который вдруг понял окончательно и бесповоротно: мать не придет. Никогда.

— Колосов... получается это всё обман? Или что-то случилось? — начала говорить она, но голос сорвался в хрип.

— Колосов, что Колосов? Он просто сказал, возможно предположил и все — жестко перебил Вадим. Он мотнул головой на мёртвую зону перед воротами. На вмёрзшие в лёд остовы машин, похожие на скелеты доисторических чудовищ. На темные бугорки, угадывавшиеся под слоем инея, которые когда-то были людьми. — Видишь это? Сюда уже приходили, и не один раз. Их не пустили. Нас тоже не пустят.

Катя наконец оторвала взгляд от камеры и посмотрела на него. Когда человек перестает надеяться, глаза становятся стеклянными, неживыми. Вадим видел такой взгляд у раненых, которые понимали, что не дотянут до утра.

— Ты прав, — сказала она тихо, и голос её звучал ровно, как у робота. — Пошли.

Она развернулась и, не оглядываясь, побрела к снегоходам. Вадим задержался на секунду, снова глянул на камеру. Красный глаз смотрел равнодушно. Ну и хрен с тобой.

Он догнал Катю у снегоходов. Она возилась с креплением багажа — пальцы в толстых рукавицах не слушались, ремень не желал входить в пряжку.

Вадим сел в «Рысь», повернул ключ. Снегоход кашлянул, чихнул и заглох. Вадим выматерился сквозь зубы, выдохнул, стараясь унять собственное сердцебиение. Еще раз. Стартер завыл с надрывом. Двигатель схватился, затарахтел сначала с перебоями, но быстро выровнялся.

— Порядок, — сказал Вадим сам себе.

Он уже собрался дать газ, развернуться и уехать прочь от этого места, от этой немой надежды, сжиравшей последние силы, когда сзади раздался щелчок.

Вадим замер. Катя, только что расслабившаяся было, вцепилась в руль. Щелчок повторился. Потом шипение, треск помех. Красный глаз над воротами перестал гореть ровно и замигал, часто и тревожно. А динамик в бетонном пилоне справа, который они принимали за часть декора, неожиданно ожил, закашлял, выдавая облачко инея.

— Ершов Вадим, Снегирева Екатерина?

Голос женский. Усталый, сиплый, искаженный динамиком. Но живой, настоящий.

Вадим не ответил. Он смотрел на динамик, не в силах пошевелиться. Катя вцепилась в него еще крепче, он слышал её прерывистое дыхание.

— Подтвердите идентификацию, — снова сказал голос, уже с ноткой нетерпения. — Это вы?

Катя толкнула его в спину.

— Вадим! Чего молчишь?!

Вадим сглотнул. Во рту пересохло так, что язык, казалось, прилип к нёбу намертво.

— Да, — выдавил он хрипло, осипшим от мороза и волнения голосом. — Ершов. Вадим Ершов. Снегирева со мной. Екатерина. Мы... Колосов Дмитрий Сергеевич нам сказал...

— Ждите.

И всё. Тишина. Только ветер свистит в остовах машин и снегоход под ними тарахтит, выплёвывая сизый дым.

Вадим машинально заглушил мотор. Тишина стала ватной, давящей. Катя сползла с сиденья, сделала шаг к воротам, потом другой. Вадим пошел за ней, забыв про снегоходы, про вещи, про всё.

Они встали метрах в десяти от створа. Ворота как ворота — бетонные, с массивными металлическими накладками. На них иней нарос сантиметров пять, превратив поверхность в подобие ледяного панциря. Щелей не видно — всё забито льдом и временем.

— Глюки? — спросил Вадим одними губами. Ему хотелось верить, что нет, но страх разочарования был сильнее.

Катя мотнула головой, не отрывая взгляда от ворот. Вцепилась в его рукав мертвой хваткой.

— Слышал? Ты слышал же? Наши фамилии...

— Слышал.

— Значит, не глюки.

Ждали минуту. Две. Пять. Вадим начал замерзать. Когда просто стоишь — холодно, но когда ждешь — он чувствуется в десять раз сильнее. Каждая секунда тянулась вечность. Он топнул ногой, хлопнул себя по бокам, пытаясь разогнать кровь. Катя стояла статуей, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть удачу.

— Может, решают, — сказал он, чтобы хоть что-то сказать, разорвать эту гнетущую тишину. — Впускать или прямо здесь... того...

Катя не ответила. Но через мгновение дернула его за рукав:

— Смотри! Вадим, смотри!

Снег у основания ворот шевелился. По плотному насту пошла мелкая дрожь, побежали трещинки. Секунда — и земля под ногами загудела. Тихо, на пределе слышимости, потом громче, нарастая. Вадим отступил на шаг, потянул Катю за собой.

— Назад. Отойди.

Они отошли чуть дальше, спотыкаясь, проваливаясь в снег.

С ворот посыпался иней мелкой ледяной крошкой, потом целыми кусками. Огромные бетонные створки дрогнули, с них посыпались снежные наросты. Медленно, с натужным, душераздирающим скрежетом гидравлики, они начали расходиться.

Из образовавшейся щели ударил свет. Белый, яркий, режущий глаза после полумрака ночи. Катя зажмурилась, вскрикнув. Вадим сощурился до боли, прикрыл глаза ладонью, но не отвел взгляда.