Сквозь музыку и время

Глава 1

Птицы. В мире тысячи видов этих удивительных созданий, и всех их объединяет одно — свобода полёта. Я часто думаю об этом. Как бы хотелось стать одной из них — взвиться в небо и улететь далеко-далеко, прочь от всех проблем, остаться наедине с этим чувством свободы, способным заглушить любую боль.

А я… я просто бегу. Бегу от проблем, от горечи, что тяжёлым камнем давит на плечи, от самой Смерти, которая будто идёт за мной по пятам. Она словно наслаждается моими муками, с насмешливым терпением наблюдая, как я снова и снова срываюсь с места в очередном отчаянном забеге.

Я никому не пожелаю того, что пришлось пережить мне. Никому.

Почему я не птица? Лёгкая, беззаботная, парящая высоко над землёй, свободная выбирать, куда лететь…

Очередной город. Очередной серый день. Вокруг — такие же серые, будто лишённые эмоций люди. Все бегут сломя голову, не замечая ничего вокруг, словно заводные игрушки. У многих выработался какой-то рефлекс: учёба, работа, карьера, повышение, деньги… А где же в этом смысл? Никто не оглядывается по сторонам, все несутся напролом, многие даже не видят тех, кто рядом, — их взгляд намертво прикован к экрану телефона. Так и жизнь пройдёт впустую, уткнувшись в гаджет.

У меня нет ни телефона, ни плеера — ничего лишнего. Только ранец с самым необходимым: наличкой, карточкой, на которую каждый месяц приходят деньги от дяди — брата моего отца. Среди скромных вещей лежит и скрипка, на которой я когда-то играла мелодии своей души. Теперь я почти забыла, как это — вытягивать из неё звуки. В последний раз я играла на кладбище, для отца. После этого я покинула город и больше не возвращалась.

Я бегу уже давно. Меня невозможно найти, да и никто не ищет. Я никому не нужна. Те, кому была нужна, ушли вместе с частью меня. Другая часть — глубоко изранена, и эти раны не залечить.

Ровно год назад я в порыве отчаяния разбила телефон о стену. Меня бросил парень, с которым мы встречались три года, строили планы на будущее. Оказалось, всё это время он был не только со мной — он встречался и с моей лучшей и единственной подругой. За месяц до этого чёрного дня мы с ней поссорились — уже и не помню из‑за чего, да это и неважно. Простить я не смогла. И речи быть не могло.

Две птицы…

После разрыва я целый месяц не выходила из комнаты, почти ничего не ела, тонула в депрессии. Некому было утешить — я была совсем одна.

Отец погиб в автокатастрофе, когда мне было тринадцать. Он ехал домой из командировки — спешил ко мне на день рождения, но не доехал. В тот день шёл сильный дождь. Фура впереди потеряла управление, её занесло, ремни, державшие груз, лопнули — и десятиметровые брёвна обрушились на машину отца. С тех пор я не праздную день рождения.

Мама горевала недолго. Позже я узнала, что она никогда не любила отца. А любила ли она тогда меня? Всё это время у неё был любовник — гораздо состоятельнее отца. Через месяц мы переехали к нему. К Гарри — худощавому пятидесятилетнему мужчине, чей взгляд пугал меня своей непроницаемостью. Он не лез с расспросами, и это было единственным, за что я могла его терпеть. В его доме я чувствовала себя невидимкой. Мама тем временем жила своей жизнью, и её равнодушие ранило сильнее любого ножа. Я перестала считать её матерью — она предала и отца, и меня.

Ещё две птицы…

Год я пыталась прийти в себя, но судьба приготовила ещё один удар.

В школе объявили набор на недельный поход к горному источнику. Мой друг детства Томас записался сразу — он ждал этого месяцами. Я тоже хотела пойти, но заболела ангиной. Болезнь спасла меня — но не Томаса.

До сих пор вижу перед глазами его сияющие от предвкушения глаза. Помню, как он зашёл ко мне за несколько часов до отъезда, чтобы проведать и подарить подвеску «Friends Forever». На обратной стороне было выгравировано его имя.

***

— Клянись никогда не снимать её, Алекс, — Томас протянул мне мизинец.

— Клянусь, Томас, — я сжала его палец своим.

Он обнял меня, поцеловал в лоб.

— До скорого, Алекс! Увидимся через семь дней, — он накинул рюкзак, улыбнулся на прощание и вышел. Я не знала тогда, что больше никогда не увижу этой широкой, доброй улыбки, этих родных карих глаз.

Всё, что у меня осталось от Томаса, — подвеска «Friends Forever», на обратной стороне которой выгравировано моё имя и едва заметное сердечко.

***

Пятая птица…

Я сидела в парке незнакомого города, сжимая в кулаке обе подвески. Подняв взгляд в серое небо, увидела стаю птиц. К глазам подступили слёзы, но я старалась сдержаться. В такие моменты я всегда бегу.

Резко поднявшись со скамьи, я бросилась вглубь парка. Я убегаю вот так уже полгода, а может, и дольше. Всё из‑за Гарри.

В тот вечер он вернулся с корпоратива пьяным. Мама ушла к подруге — ей нельзя было пить: она была беременна. Гарри ворвался в мою комнату. Я спала и не слышала, как он вошёл. На мне была только длинная футболка. Проснулась я от резкой боли. Кричала, звала на помощь — но никто не пришёл. До сих пор по ночам мне снится его пьяное лицо, горящие глаза, полные похоти и наслаждения.