Сквозь пустоту и пепел

Пролог. Дима.

Кожа… Что это такое? Самый большой орган человеческого тела? Для многих, наверно, да. Но для меня кожа – это моя граница. Граница, нарушенная полгода назад, когда огонь решил, что он имеет право войти внутрь.

Тридцать процентов. Это много или мало? Врачи любят цифры, они заменяют ими весь этот ужас, вот только они никогда не говорят, что дальше делать с этими процентами. Разделить и вычесть, как в математике, не получится. Остается только терпеть, сжав зубы.

Что входит в эти два слова: «тридцать процентов»? Правая рука от кисти до плеча, моя рабочая рука, мой лучший инструмент, превратившаяся в старый стянутый пергамент. Передняя часть туловища, где каждый вдох напоминает о том, что ребра целы, но сердце за ними сгорело, оставив на своем месте лишь пепел. И верхняя часть бедра. Вечное напоминание о том аде, который раньше назывался моим домом.

Тридцать процентов – это не просто площадь ожога. Это часть меня, которая осталась там, в ту ночь, превратившись в черный густой дым и обгоревшие трупы.

Я чувствую каждый из этих процентов. Я чувствую их так, будто на меня надели костюм из колючей проволоки, который вдруг стал на несколько размеров меньше. И каждое движение, как сделка с дьяволом: ты шевелишься, а он сдирает с тебя слой за слоем. Я ему отдаю свою кожу, а он взамен не предлагает ничего. Какой недобросовестный дьявол мне попался.

В мастерской Академии стоял шум из разных запахов, но я мог различить лишь знакомые мне запах мела, холодной глины, гипса и дешевого растворителя. Эти запахи должны были стать моим спасением, но они, кажется, только усугубляли ситуацию. Они подчеркивали вонь подгоревшей плоти, которая навсегда въелась в мои ноздри.

– Это фантомное, Дмитрий Александрович, – повторяли врачи. Все до единого.

Но они лгали. Я пахну костром, в котором сгорело мое «вчера» и «завтра».

Я стоял перед верстаком, пытаясь совладать с куском арматуры. Правая рука в черном компрессионном рукаве слушалась плохо. Пальцы казались чужими, неповоротливыми. Каждое движение отдавалось тянущей болью везде, куда добрался огонь. Особенно в груди, где шрамы впивались в плоть, будто невидимые когти. Я уже начать забивать эти шрамы татуировками. Скоро там появятся чернильные вороны и терновые ветви. Они медленно поглощают уродливую розовую ткань, но работа была далека до завершения. Еще не все участки зажили до конца. Я был незавершенным эскизом боли.

Скульптурное отделение всегда была для тех, кто не боится испачкать руки. Сегодня мне казалось, что я единственный, кто способен понять истинную природу материала. Глина, металл, камень – они никогда не лгут. Они не улыбаются тебе в ответ, когда ты их ломаешь. Они с хрустом стираются в порошок и не боятся показать то, что у них внутри.

Дверь в мастерскую скрипнула, вырывая меня из мыслей.

– Дима, ты снова здесь? Ты себя совсем не бережешь.

Этот голос, который я узнал бы из тысячи, вызвал у меня зубную боль. Я не обернулся. Она точно не та, кого я сейчас хочу видеть. Это была Даша, которую на нашем курсе все называли «Лучиком», а некоторые, кто хотел произвести на нее особое впечатление, звали «Солнышком». Она всегда была окружена каким-то неестественным сиянием, вечно смеющаяся, всегда готовая обнять весь мир. Даже если мир не сахарная вата, а гребанная мясорубка, сошедшая с ума.

Она учится на живописи, и все ее холсты залиты солнцем. Когда она рисовала старые трущобы, они освещались ярким солнцем и казались уже не такими мертвыми. Для меня ее оптимизм был как дешевый неон – яркий, навязчивый и абсолютно пустой. Он был ненастоящий.

Я слышал, что она идет по мастерской. Ее шаги были легкими, почти танцующими. Ее мир состоял не из пепла, а из блесток и розового латте. Такой вообще существует? Даже если нет, этот сгусток неисчерпаемого оптимизма его точно где-то откопает.

– Уходи, Даша, – сказал я, не отрывая взгляда от металла, – тебе здесь не место.

– Какой ты угрюмый, – она подошла так близко, что я почувствовал ее запах. Персик и… хвоя? Этот запах был таким неуместным здесь, что я непроизвольно попытался сжать кулаки. Резкая боль прошлась током по руке и попала прямо в грудь, вышибая воздух из легких. – Искусство – это, конечно, способ исцеления, – продолжила она, – но если это единственное, чем ты занимаешь себя, то оно вряд ли сможет быстро тебе помочь. И ты это знаешь. Тебе надо просто пустить свет внутрь.

Просто? Нихрена не просто. Она не понимала. Никто из них не понимал. Они смотрели на мои бинты с этим тошнотворным сочувствием и жалостью, которые были хуже любой ненависти.

Я криво усмехнулся, глядя на свое отражение в пыльном окне.

– Свет внутри – это когда у тебя легкие сгорают до тла, ребра превращаются в сажу, и вместо углекислого газа ты выдыхаешь угарный. Достаточно во мне света?

Я надеялся, ее это отпугнет. Обычно, когда я начинал говорить о реальности, люди опускали взгляд и молча уходили. Конечно, ведь жить в уютной лжи лучше, чем в колючей и неудобной правде.

Но Даша не была «обычной». У нее было какое-то болезненное, ненормальное желание помогать людям вокруг, «исправлять» их. Она считала, что люди – это тот же холст, который можно просто закрасить белым, если старые слои краски стали слишком темными и некрасивыми. Она считала, что на месте трещин, можно нарисовать солнце, и все будет хорошо.