Сквозь Сэкидзо: Три лика бездны.

Глава 3. Озарение.

Юки стояла неподвижно, но воздух вокруг нее трепетал и гудел. Ее взгляд, тяжелый и безжалостный, был прикован к Кронасу, словно она пыталась испепелить его силой одной лишь ненависти. Сэкидзо же в ответ лишь ехидно ухмылялся, наслаждаясь ее гневом, будто и впрямь знал, что вывел противницу из себя. Пальцы Юки так сильно впились в рукоять катаны, что деревянная оплетка затрещала, угрожая рассыпаться в щепки. Вокруг нее, повинуясь воле хозяйки, в яростном танце закрутились ослепительные искры молний, осветив ее иссеченное болью лицо зловещим сине-белым сиянием.

«Каждая клетка моего тела кричит от боли, — проносилось в ее голове, заглушая даже гул битвы. — Этот удар... когда я врезалась в стену, я почувствовала, как трещит каждая кость. Дышать больно. Двигаться — агония. А внутри... внутри горит та самая ярость, которую я закопала так глубоко, что сама забыла о ее существовании».

И в этот миг всепоглощающей боли и гнева память, словно удар молнии, пронзила ее, отбросив на двадцать пять лет назад.

В семье Каминари родились тройняшки — Сора, Юки и Нами. Но с самого первого дня Юки была иной. На ее хрупкой спинке красовался зловещий шрам, похожий на трещину, рассекшую саму плоть, — точная копия молнии, застывшей на коже. Врач, осмотрев младенца, вынес холодный приговор: «Она не доживет и до тридцати. Энергия, что пульсирует в ней, сожжет ее изнутри».

Для матери, Хикари, эти слова стали проклятием. Светлая и нежная с двумя другими дочерьми, с Юки она становилась ледяной. Она видела в ребенке не дочь, а ошибку природы, угрозу для семьи. В ее глазах читался ужас, быстро перешедший в одержимость. Акира, отец семейства, видел все иначе. В шраме он видел не проклятие, а знак. В странной энергии — не разрушительный огонь, а дремлющую мощь. Он уделял Юки вдвое больше внимания, ограждал ее от колких слов матери, шептал по ночам: «Ты особенная. Ты сильная».

Но тьма в сердце Хикари копилась. Когда девочкам исполнился год, мать, с безумным блеском в глазах, понесла Юки к озеру. Акира, почуяв недоброе, бросился вслед. Он успел, вырвав дочь из ледяной воды. В ярости Хикари набросилась на него с ножом. Ему пришлось сделать немыслимое — защитить жизнь одной дочери ценой жизни жены.

С тех пор Акира Каминари, могучий и добрый мужчина, растил трех дочерей один. Он был им и отцом, и матерью, в его глазах читалась вечная боль утраты, но для девочек он всегда находил улыбку.

Шли годы. В один из солнечных дней, когда дети играли в догонялки во дворе, Юки внезапно осознала нечто странное. Ее ноги несли ее с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. Ее руки были способны с легкостью удержать то, что не под силу старшим мальчишкам. Она не уставала, когда другие уже падали без сил. Ее тело было не просто развито — оно было иным, созданным для чего-то большего, чем детские игры. Она ловила на себе восхищенный взгляд отца и смущенный шепот других детей: «С ней что-то не так».

Мальчишки обходили её стороной, хотя Юки, как и её сестры, была необычайно красива. Но её красота казалась ледяной, отталкивающей — словно у прекрасной, но ядовитой лилии. В её присутствии замолкали даже самые отчаянные сорванцы. Все её боялись. Родные сестры, Сора и Нами, шептались за её спиной, бросая испуганные взгляды на шрам-молнию на её спине.

— Ведьма, — шипела Сора. — Проклятая, — вторила ей Нами, крестясь.

Слухи о том, что Юки не жилец на этом свете, просочились за забор их дома и поползли по деревне, обрастая ужасающими подробностями. Она росла в аквариуме собственного одиночества, где стёклами были страх и предубеждение. Единственным, кто видел в ней не проклятие, а человека, оставался отец.

Когда Юки исполнилось двенадцать, Акира, с болью в сердце, отвёл её к своему брату, бывшему охотнику, а ныне — суровому тренеру боевых искусств. Акира чувствовал — кипящая в дочери сила ищет выхода. Её единственный шанс не сгореть — научиться направлять эту бурю, превратить её в клинок. «Она может сражаться с сильнейшими, — думал он, глядя, как Юки с недетской яростью бьёт по макиваре. — Она может выжить».

Юки выросла в спартанских условиях у дяди. В восемнадцать, возмужавшая и отточенная, как лезвие, она впервые попала на отбор в Академию Охотников. И с треском провалилась. В решающем поединке её победил Каноэ, который в то время тоже проходил отбор. Юки вернулась домой, в опустевший без отца дом, с чувством горькой несправедливости. «Кроме отца, я никому не нужна. Никогда и никому. Наверняка все были правы, это не сила, а проклятие. Отец просто утешал меня».

Идя по пыльной деревенской улице, погружённая в свои мрачные мысли, она вдруг увидела, как из толпы, столпившейся у их дома, выбежала Нами. Лицо сестры было искажено ужасом. Сердце Юки сжалось в ледяной ком. «Что-то стряслось. Снова».

В доме пахло смертью и старой бумагой. Акира Каминари лежал бездыханный в своём кресле. В его застывших пальцах был зажат листок. Письмо от мужа Соры. В нём говорилось, что Сора, вторая сестра, та, что когда-то звала Юки ведьмой... была обращена в сэкидзо. Чьё-то сознательное зло, чья-то насмешка над самой человечностью превратила её сестру в монстра. Сердце Акиры, десятилетиями носившего груз вины за смерть жены, надежды на спасение дочери и тяготы одиночного воспитания, не выдержало. Оно разорвалось не от болезни, а от горя.

Последний оплот в её жизни рухнул. Юки днями и ночами рыдала в подушку, в которую когда-то плакал её отец, пытаясь заглушить звук собственного разбивающегося сердца. Она похоронила самого дорогого человека. А спустя год, от рук сэкидзо, умерла и Нами, которую Юки не смогла спасти, так как ее не было рядом. Теперь Юки осталась совершенно одна.

Она была сломлена. Окончательно и бесповоротно. Мир был не просто несправедлив к ней — он был настроен против неё с самого начала, вырывая из рук всё, что она хоть как-то успевала полюбить.

Спустя неделю после похорон, разбирая вещи отца, Юки наткнулась на его старый, потрёпанный дневник. Листая страницы, она не могла сдержать слёз. Каждая строчка была пропитана им — его заботой, его страхом, его безграничной верой в неё. «...Юки сегодня впервые сама прочла заклинание. В её глазах горела молния. Не та, что шрамом на спине, а та, что живёт в её душе. Я горжусь ею». «...Снова ссора с Хикари. Она не понимает. Юки — не проклятие. Она — наше испытание и наша надежда...»