Сквозь Сэкидзо: Три лика бездны.

Глава 7. Огненный танец.

— Ты проиграл, — констатировал Кагэцуки, и его голос был холоден и безразличен, как эхо в пустой пещере. — Твои попытки были тщетны. Прощай.

Клинок в его руке взметнулся, чтобы отсечь голову Цируивы, но в последний миг пространство исказилось.

— Техника огня: Пронзающая огненная дуга!

Огненный взрыв рассек пустоту там, где только что стоял Цируива. Но теперь он и его спаситель находились в нескольких метрах справа. Перед Кагэцуки возник новый противник — Сюнсукэ, с золотым клинком в руке и телом, напряжённым как струна.

— Прости, что задержался, — бросил он через плечо истекающему кровью Цируиве, не сводя глаз с сэкидзо.

Кагэцуки впервые за долгие годы ощутил нечто похожее на интерес. Он не просто увидел движение — он успел его разглядеть, изучить, как хищник изучает новый вид добычи.

— Быстро, — произнёс он без тени похвалы, лишь констатируя факт. — Мне нравится скорость твоих движений.

— Ты ответишь за всё, ублюдок! — голос Сюнсукэ звенел сталью и яростью. — Я лично сверну тебе голову!

«Любопытно, — пронеслось в сознании Кагэцуки, — от него исходит что-то... знакомое».

— Назови своё имя, — потребовал он.

Вопрос, заданный безразличным тоном, подействовал на Сюнсукэ как удар хлыста. Его тело дрогнуло, пальцы на мгновение разжались, едва не выпустив клинок. В его глазах мелькнула тень того самого страха, что Кагэцуки уловил.

— Охотник звука... Сюнсукэ Харуон, — прозвучал ответ, но уверенность в нём была показной, хрупкой.

— Понятно, — лицо Кагэцуки оставалось непроницаемой маской, лишённой каких-либо эмоций. Но в его бездонных глазах, возможно, шевельнулась тень воспоминания, старого, как сама его проклятая жизнь.

Кагэцуки вспомнил.

Его разум, холодный и безмолвный на протяжении веков, вдруг отозвался смутным эхом. Перед внутренним взором проплыли образы, похожие на потускневшую картину.

Тогда его звали Кураби.

Он был молодым человеком, полным амбиций, но лишённым дара. Его техника огня была дикой и неуправляемой, словно пламя, готовое поглотить самого хозяина. В Академии Охотников на него смотрели с пренебрежением. Все видели в нём неудачника, чей дар больше походил на проклятие.

Но один человек протянул ему руку. Рин Харуон, охотник звука из основного состава. Тот, кто чувствовал мир не через ауру, а через звук, слышал музыку боя там, где другие видели лишь хаос. Именно он взялся тренировать Кураби.

Рин не просто учил его владеть клинком. Он вложил в него основы скорости, выносливости, силы. Он верил в него, когда другие отворачивались.

«Твоя аура... она звучит мощнее с каждым днём, Кураби, — говорил Рин во время одной из их многочисленных тренировок. — Ты растешь. И твой потенциал... у него нет предела».

Кагэцуки, стоявший недвижимо, помнил каждое слово. Помнил тепло той дружбы, что согревала его в те годы. И сейчас, глядя на Сюнсукэ, он ощущал ту же мелодию, тот же уникальный ритм, что исходил когда-то от Рины. Кровь. Наследственность.

Его голос прозвучал в гробовой тишине, разрывая хрупкое напряжение. — Твой родственник, Рин Харуон...

Сюнсукэ аж подпрыгнул на месте. Его уверенность мгновенно испарилась, сменившись шоком и страхом. — Откуда... Откуда ты знаешь моего дядю? — выдохнул он.

— Он давно оставил пост охотника, — продолжил Кагэцуки всё тем же ровным, безжизненным тоном. — Я мог убить его. Но не стал. Он был дорог мне. Как товарищ. Как единственный, кто не отвернулся. — В этих словах, лишённых эмоций, сквозила бездонная, леденящая пустота. — Поэтому...

Он медленно, почти церемониально, протянул руку в сторону Сюнсукэ. Жест был исполнен неестественного, зловещего величия. — ...я предлагаю тебе стать одним из нас.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. Сюнсукэ застыл, не в силах осознать услышанное. Предложение исходило от воплощения тьмы, но было основано на... человеческой благодарности? — Стать... одним из вас? — он прошептал, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног.

— Иначе мне придётся тебя убить, — констатировал Кагэцуки. В его голосе вновь не осталось ничего, кроме ледяной, неумолимой судьбы.

— Дядя Рин... — мысленно прошептал Сюнсукэ, и в его сердце что-то окончательно затвердело. — Дядя Рин никогда не стал бы другом сэкидзо... Никогда. А значит...

Воспоминание.

Солнечный свет, тёплый и ласковый, заливал гостиную их старого дома. За окном цвели сакуры, а пение птиц сливалось в беззаботную мелодию. Шестилетний Сюнсукэ бродил по комнате, пока его мать накрывала на стол. В тот день к ним после долгого и опасного задания пожаловался дядя Рин — брат отца, охотник, которого Сюнсукэ видел лишь на старых фотографиях.

Отец, улыбаясь, достал бутылку сакэ. — Да уж, — с облегчением выдохнул Рин, принимая бокал, но не притрагиваясь к нему. — Я уж думал, не скоро нам с тобой доведётся встретиться, брат. Академия и охота разделяли нас больше трёх лет.

Отец попытался налить ему, но Рин мягко, но твёрдо отстранил руку. — Нет, — в его голосе прозвучала лёгкая усталость, но взгляд оставался ясным. — Спасибо, но я не пью.

— Ах, да... Прости, я забыл, тебе нельзя, — лицо отца на мгновение омрачилось. Он сделал паузу, в комнате повисло неловкое молчание. — Есть... какие-то вести? Долго ещё это продлится? — он осторожно намекал на войну с сэкидзо, стараясь, чтобы Сюнсукэ не понял лишнего.

— Не знаю... — Рин тяжело вздохнул, и его взгляд, внезапно потухший, устремился в окно, в безмятежную даль. — Знаю только одно. По миру рыщут сотни тысяч сэкидзо, но среди них есть шестерка... шестерка высших. Древние воины, пробуждённые чьей-то тёмной магией. — Он замолчал, а затем его взгляд медленно перешёл на маленького Сюнсукэ, беззаботно игравшего в углу комнаты. — Но... ходят слухи, что их ряды недавно пополнились. Кем-то... новым. Возможно, кем-то из наших.

— Береги себя, братец, — тихо произнёс отец, поднимая свой бокал. В его глазах читалась тревога, которую он пытался скрыть.

Теперь, глядя в безжизненные глаза Кагэцуки, Сюнсукэ наконец понял. Тот «кто-то новый» в шестёрке сильнейших... Возможно, это и был Кагэцуки, наставником которого когда-то был его дядя. И теперь этот монстр, движимый искажённой благодарностью, предлагал ему последовать по тому же пути.