Сквозь Сэкидзо: Три лика бездны.

Глава 9. Извержение Ада.

Вечер. Солнце уже скрылось за холмами, в сумерках звенели цикады. В доме стояла гробовая тишина. На пороге возник мужчина с волосами белыми, как первый снег, собранными в хвост. На поясе в ножнах с огненной гардой покоилась катана.

Отец вернулся.

Дети, услышав шаги, сбившись в стайку, бросились к нему, облепив со всех сторон прямо у порога.

— Кураби, — вслед за ними вышла мать, её лицо озарила улыбка облегчения. — Ты вернулся!

Она подошла ближе, чтобы обнять его, но застыла на полпути. На его лице не было радости встречи — лишь холодная, выжженная усталость во взгляде, смотрящем куда-то сквозь неё.

— Здравствуй, Масами, — его голос прозвучал глухо, а взгляд опустился на пол.

— Что случилось, дорогой? — улыбка на её лице медленно угасла, сменившись тревогой.

Он не ответил, лишь продолжал механически гладить по головам прильнувших к нему детей.

— Нам нужно поговорить, — наконец произнёс Кураби. — Всей семьёй.

Вся семья собралась на кухне. При свете масляной лампы Кураби рассказал историю. О том, как стоял на краю гибели в бою с одним из сильнейших существ, и о предложении, которое тот сделал ему, почти победившему.

Выслушав, Масами побледнела. Ужас медленно заполнил её глаза.

— Ты спятил?! — её голос сорвался на шёпот, полный неверия. — Ты понимаешь, на какую бездну обрекаешь нас всех? Ты думаешь, это спасение? Это — гибель!

Кураби смотрел в стол, словно не слыша её.

— Став сэкидзо, мы обретём бессмертие. Нас уже ничто и никто не разлучит, — его слова звучали ровно, как заученная мантра. — Это звучит... непривычно. Но мы получим силу, власть, вечную жизнь. Я думаю о нашем будущем.

Младшие дети заворожённо смотрели на отца, глаза их горели от непонимающей восторженности. Все, кроме Каноэ. Для него слова «власть», «сила», «бессмертие» были пустым гулом, не находившим отклика в душе.

Масами вскочила, её лицо исказила смесь страха и ярости.

— А может, ты думаешь не о нашем будущем, а о своём?! — её голос задрожал. — Ты хочешь спасти нас? Брось! Ты хочешь стать сильнее любой ценою, верно?! Ведь тебе предлагают не защиту, а право убивать! Нас будут использовать и выбросят, как отработанный материал, когда мы станем не нужны! Ты ведёшь нас в ещё большую пропасть!

— Довольно! — Кураби ударил кулаком по столу, и вся посуда звякнула. Глаза его вспыхнули гневом. — Хватит этой болтовни! Мэйкё, зайди.

— Я уж было задремал, ожидая вашего семейного совета, — с порога раздался насмешливый, леденящий душу голос. В дверном проёме возникла высокая, искажённая тень второго сэкидзо.

Масами, не раздумывая, вцепилась в самого младшего ребёнка и рванулась вон из дома, сердце бешено колотясь в груди. Она знала — счёт пошёл на минуты.

— Оставь её, Мэйкё, — сквозь зубы проговорил Кураби. — Я сам разберусь.

— Как скажешь, — сэркнул сэкидзо, и его ухмылка казалась ещё страшнее в полумраке.

Масами бежала, прижимая к груди плачущего четырехлетнего Каноэ, чувствуя, как по спине ползёт ледяной холод предчувствия. А на кухне, под мёртвым взглядом чужого монстра, стоявшего в их доме, Каноэ тихо плакал, не в силах понять, почему мир, который только что был таким тёплым и безопасным, рухнул в один миг.

Она прибежала в соседнюю деревню, где жила её подруга. Запыхавшаяся, с лицом, искажённым ужасом, Масами втолкнула в дом свою подругу Мию и сунула ей на руки младшего сына.

— Держи его, — выдохнула она, и в её голосе была сталь отчаяния. — Воспитай. Спрячь. И никому... никому не говори, чей он.

Перед уходом Масами опустилась на колени перед маленьким Каноэ. Её глаза, полные слёз, смотрели на него так, словно она впитывала каждый его черту в последний раз.

— Солнышко... маме нужно уйти, — голос её сорвался, но она заставила себя говорить ровно. — Надолго. Ты понимаешь?

— Мамочка?.. — в глазах Каноэ было только недоумение и нарастающий страх.

Она обняла его, прижав к груди так сильно, что ему стало тяжело дышать. Её руки дрожали.

— Я люблю тебя, — прошептала она ему прямо в ухо, и это был не просто шёпот, а клятва, выжженная в самую душу. — Очень сильно. Запомни это. Я хочу, чтобы ты жил. Чтобы ты всегда оставался человеком. Запомни это, пожалуйста. Запомни навсегда.

По его щекам потекли горячие, солёные слёзы. Она отстранилась, грубо вытерла ладонью свои глаза.

— Слушайся тётю Мию, — это были её последние слова ему.

— Мама! — крик сорвался с его губ, когда она выбежала за дверь. Он рванулся за ней, но тётя Мия, крепкая и решительная, перехватила его, подняла на руки. — Пусти! Я хочу к маме! Мама, не уходи! МАМА!

Его отчаянные крики разбивались о захлопнувшуюся дверь и о холодную, безразличную ночь.

Спустя девять лет, когда Каноэ было уже тринадцать, не стало и тёти Мии. Он остался в полном, оглушающем одиночестве. Мир, который и так был жесток, стал абсолютно безмолвным и пустым.

В старом доме, среди пыльных вещей, он нашёл потрёпанные книги по технике огня. Не зная, зачем, он начал их читать. Страницы, испещрённые формулами и схемами, стали его единственными учителями. Огонь, однажды отнявший у него всё, стал его единственным языком, его инструментом, его оружием.

Спустя год изнурительных, одиноких тренировок в заброшенном саду он был готов. Его поступление в Академию Охотников с первой попытки не было победой. Это был первый шаг в долгой, холодной мести. Сила, которую он обрёл, была не горячей, а леденящей и целенаправленной, как отточенный клинок.

И сейчас, в самом сердце битвы с призраком собственного отца, он помнил. Помнил не ярость и не ненависть. Он помнил заплаканное лицо матери и её последний, отчаянный шёпот в ухо. Эти слова горели в нём ярче любого пламени, напоминая не о том, кого нужно уничтожить, а о том, кем он поклялся остаться вопреки всему.

Злость к отцу закипала в нём, как лава. Клинок Каноэ вспыхнул адским пламенем, а глаза загорелись внутренним светом невероятной, вырвавшейся на волю мощи. Его первая атака была не просто ударом — это был акт очищения. Тень Нагисы рассыпалась в прах от одного взмаха.