Сквозь Сэкидзо: Три лика бездны.

Глава 11. Прощание.

Каноэ рухнул на колени, а затем и вовсе на землю, захлёбываясь кашлем — хриплым, рвущимся из самых глубин. После смертельного удара в грудь Кагэцуки казалось, будто его лёгкие превратились в пепел. Он не просто кашлял — он задыхался, как если бы вдохнул не воздух, а густой, едкий дым целого горящего дома. Каждый спазм выворачивал тело наизнанку, а из перекошенного рта уже струилась тёплая, солоноватая кровь — сначала тонкой нитью, потом потоком. Ещё около минуты его била эта агония, пока мир не начал расплываться в красноватой пелене.

— Я смог… — пронеслось в затуманенном сознании Каноэ, едва различимая мысль сквозь боль. — Я это сделал. Мама… Хината… Я убил его. Наконец-то.

Сюнсукэ стоял рядом, молча наблюдая. Кашель постепенно отпустил охотника огня, оставив после себя тишину, звенящую в ушах. Они встретились взглядами — уставшими, измотанными, но наполненными бездонным облегчением. За плечами осталась самая мощная и опасная битва в их жизни. Сражение, которое казалось бесконечным, было завершено.

Но это облегчение прожило ровно секунду.

Глаза Каноэ вдруг расширились от ужаса, ледяного и пронзительного. Из горла Сюнсукэ, прямо над ключицей, тонкой, почти изящной струйкой начала сочиться кровь. Она быстро превратилась в поток. Сюнсукэ не издал ни звука — лишь его взгляд стал пустым и удивлённым, прежде чем он безвольно осел на землю, как подкошенный.

— Сюнсукэ, нет! — крик Каноэ сорвался с губ хрипло и отчаянно. Он бросился к товарищу, скользя по кровавой грязи. — Не может быть… НО КАК? ОН ВСЁ-ТАКИ ПОПАЛ?!

— Попал… — прошептал Сюнсукэ, и голос его был уже не голосом, а лишь шуршащим выдохом. — Братан… Мы победили… И это… главное…

— Нет-нет! Нет! — Каноэ судорожно прижал ладони к смертельной ране, чувствуя, как горячая кровь просачивается сквозь пальцы. Он тряс его, пытаясь удержать в сознании. — Ты не умрёшь! Тебя ждёт Аки, слышишь? Сюнсукэ, пожалуйста, прошу тебя… Держись! СЮНСУКЭ?

Но глаза товарища уже остекленели, устремившись в серое небо. Пустые. Бездонные. Кровь всё так же лилась из шеи и уголков рта — неудержимый, равнодушный поток, который никто уже не мог остановить.

Слёзы хлынули из глаз Каноэ — не тихие, а яростные, горькие, смешиваясь с кровью и потом на его лице. Он снова потерял товарища. Снова не смог уберечь. И это чувство — всепоглощающее, гнетущее — принялось медленно пожирать его изнутри, оставляя после себя лишь холодную пустоту.

И тут Каноэ вдруг замолчал. Застыл.

Сзади раздался хруст — низкий, влажный, противоестественный. Звук срастающейся плоти, костей, встающих на место. Звук, которого не должно было быть.

Сердце Каноэ пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Он медленно, с невыразимым ужасом в каждой мышце, повернул голову в сторону источника звука.

Там, где должен был лежать мёртвый Кагэцуки, теперь стояла фигура. Его раны затянулись без единого шрама, кожа была гладкой, одежда — неповреждённой. Он выглядел так, словно и не вступал в бой — а выражение лица так и осталось холодным и безжизненным. Его глаза встретились с глазами Каноэ, и в них не было ни боли, ни усталости — только бездонная, леденящая пустота.

— Тебе не победить, — голос Кагэцуки прозвучал не громко, но с леденящей, безличной уверенностью, как приговор. — Я же сказал: ты проиграешь этот бой.

— Какого… черта? — выдохнул Каноэ, и в его голосе впервые зазвучал не яростный вызов, а животный, первобытный страх. Страх перед чем-то, что нарушало все законы мира, в котором он жил.

— В битве с Аями Кадзуэ она тоже посчитала, что убила меня. Это было… действительно быстро, — Кагэцуки говорил спокойно, как бы вспоминая незначительный эпизод. — Её превосходная техника ничуть не уступала моей. Она была в разы сильнее. И всё же… я здесь.

Ярость, отчаяние и боль сплелись внутри Каноэ в единый безумный клубок. — Какой же ты… УБЛЮДОК! — его крик сорвался с губ, хриплый и разорванный. Он инстинктивно схватился за лежащую рядом катану, пытаясь подняться, чтобы нанести ещё один, последний, отчаянный удар. Но его движение было медленным, тягучим, лишённым былой мощи. Кагэцуки даже не изменился в лице. Он парировал удар сына одним лёгким, почти небрежным движением, словно отмахиваясь от назойливой мухи. И в следующее мгновение его клинок, холодный и неумолимый, уже был направлен прямо в печень Каноэ.

Тот не успевал даже среагировать. Он лишь успел увидеть в отполированном до зеркального блеска лезвии своё собственное отражение — искажённое болью, забрызганное кровью, с глазами, полными ужаса и неверия. Это был конец.

Клинок вошёл в тело с глухим, влажным хрустом, пронзив плоть и органы насквозь. Боль была настолько всепоглощающей и огненной, что вытеснила даже воздух из лёгких. Каноэ лишь издал короткий, прерывистый звук — не крик, а скорее хриплый выдох, сопровождающий вонзающуюся в него сталь.

— Теперь здесь тебя ждёт только мучительная смерть, — констатировал Кагэцуки тем же бесстрастным тоном. — На этом мы с тобой прощаемся. Не достав клинок из тела сына, сэкидзо беззвучно отступил на шаг. И затем — просто испарился. Не в дыму, не со вспышкой — он словно растворился в самом воздухе, исчезнув с невероятной, противоестественной скоростью.

Каноэ остался один. Он стоял на коленях, склонившись вперёд. Изо рта тонкой струйкой, а потом и потоком, потекла кровь, горячая и солёная. Боль съедала его изнутри с каждой секундой, превращаясь в пульсирующий, раскалённый шар в животе. Его глаза, широко раскрытые, были наполнены не только ужасом, но и осознанием полного, абсолютного поражения. Он проиграл. Он не спас Сюнсукэ. Он умирает.

Я бежала на звук того чудовищного взрыва, что потряс землю, со всех ног, не чувствуя под собой земли. За мной, едва поспевая, мчалась Юки, сжимая в руке свою катану, помятую и сломанную в бою с Кронасом. — Где-то рядом… — выдохнула я, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. — Где-то здесь! Я слышала!

Я резко остановилась, замерла. В сотне метров от нас, посреди выжженного и изрытого поля боя, на коленях сидел мужчина. Белые волосы, чёрная одежда. Из-за спины торчала рукоять катаны. — Это Каноэ! — крикнула я, и в груди вспыхнула слабая, хрупкая искра надежды. — Он жив!